Божественный лик Византии

Нередко говорят, что «симфония» представляет собой недостижимый идеал, что политический строй времен солидарного единства царства и священства первых веков Византийской империи был далеко не так гармоничен и безупречен в своих примерах, как это предполагают его апологеты. Действительно, это так, если брать исторические события вне контекста общей ситуации и эклектично изучать их, пренебрегая сравнительными примерами.

Но представим себе, к примеру, VI в.: Запад пребывает в великом броуновском движении германских и славянских народов, едва ли чем к тому времени отличавшихся своей культурой от дикарей. Православие ограничено рамками отдельных территорий, Руси еще нет, Балканский полуостров представляет собой поле битвы местных народов и надвигающихся тюрков и славян. Сама римская цивилизация при всей высоте ее политической, правовой, технической, культурной жизни еще полна языческих атавизмов; Православие уже стало государственным культом Империи, но не стало государственной культурой.

Но на этом фоне созываются величественные Вселенские Соборы, Церковь уже знает блистающих богословов: ОтцовКаппадокийцев, св. Иринея Лионского, блаженного Августина, уже получил признание как «златоуст» архиепископ Константинополя св. Иоанн. Медленно, но неуклонно перемалывая в себе остатки язычества и дикости, Империя совместно с Церковью рука об руку шла к торжеству Православия.

Безусловно, «симфония властей» – всего лишь идеал, но такой идеал, который обязывает и властей предержащих и архипастырей поставить нравственный долг над личным интересом, увидеть торжество прообраза Царствия Небесного уже здесь, на земле, претерпеть любя, но не причинить ущерба Церкви. «Симфония» приемлет лишь органическое, целостное сознание, она онтологична по своей идее, православно онтологична.

Поэтомуто и смогла Империя выжить в условиях величайших испытаний, выпавших на ее долю, что совокупно и царь и патриарх стремились к единому и общему для них идеалу. Что при всей греховности своей природы, заблуждениях и обманах современники возжелали Царства Божьего и стремились саму землю обустроить по его образу и подобию.

Папизм, конечно, не столь «утопичен», как «симфония». Он прагматичен (если не сказать – циничен), расчетлив, эгоцентричен. Папизм действительно слишком человечен, чтобы быть «не от мира сего». Ему нужны гарантии, он хочет власти, как земной владыка, поэтому в условиях торжества папизма Церковь перестает быть таковой, она становится государством, обществом, корпорацией. Сознание паписта в своей глубине основывается не на нравственном долге христианина жертвовать собой, а на осознанном праве учить другого и управлять им, как сильнейший управляет и учит слабейшего. В каких иных случаях архиерей или любое иное лицо будет всерьез рассуждать о себе как о «наместнике Христа»?