Божественный лик Византии

Новый этап борьбы за первенство в Церкви и Империи возник с приходом к власти патриарха Михаила Керуллария (1043—1058), с которым связан трагический раскол церквей, но не только он. Именно Керулларий на деле решил показать, кто вправе возложить корону на голову претендента. Используя тяжелое положение императора Михаила VI Стратиотика (1056—1057), в отношении которого образовался заговор военных под руководством Исаака Комнина, Керулларий направил во дворец митрополитов, предложивших царю оставить престол. На вопрос монарха: «Что же может мне обещать патриарх за требуемые от меня жертвы?» они ответили: «Царство Небесное».

Император без колебаний снял знаки царской власти и тут же принял монашеский постриг[474]. Въехавший в столицу Комнин был извещен о том, что фактически императором он стал по воле патриарха[475]. В дальнейшем Керулларий прямо говорил царю, что, даровав своей рукой ему корону, этой же рукой может ее отобрать, что, в общемто, не было невероятным, т.к. новый заговор (уже против «неблагодарного» Комнина) едва не увенчался успехом.

В расцвете своей славы, вполне ощущая себя властителем Империи, Михаил присвоил себе императорские знаки отличия: возложил на себя царские регалии и носил пурпурную обувь, как это «велел» «Константинов дар»[476]. Свое поведение он объяснял тем, что таков «древний обычай» и что между царской и патриаршей властью нет никакого различия. А что касается наиболее важных дел (Керулларий, правда, не уточнял, каких именно), то священство может быть выше царя[477].

Позднее преемник и близкий друг Михаила Керуллария Константин III Лихуд (1059—1063) совместно с придворным и философом Михаилом Пселлом организовал интригу, следствием которой стал «добровольный», но фактически хитростью вырванный у императора Исаака I Комнина (1057—1059) отказ от царства и поставление на трон Константина X Дуки (1059—1067). Пусть и не сразу, но на время партия папистов добилась долгожданного результата – император, поднявший руку на патриарха, был низложен, а ставленник Лихуда Константин Дука не смел идти против воли того, благодаря которому стал царем.

С первых же шагов Дука отказался от политики вмешательства в дела церковного управления, подтвердив первым же своим хрисовулом первенство священства над царством. «Какую может иметь власть царь или даруемое им звание политического характера переиначивать “троны” (т.е. архиерейские кафедры), которые установил Бог через святых и всехвальных апостолов и богоносных отцов? Ибо если царь стоит со страхом и трепетом (ведь и царь человек) в то время, когда иерей сидит, то каким образом стоящий сидящему может даровать высший трон? И это можно сказать не только о митрополитах и архиепископах, но и о бедном священнике, запрягающем волов и пасущем стадо»[478].