Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Пха… немецких. Такие все беленькие, как барашки. Штук тридцать. Их совсем засыпало. Это на какой-то штрассе было, не помню. Только вижу, слушай, около подвального окошка, в обломках, в кирпиче битом — мячик. Обыкновенный мячик, красный с синим. У моих детей тоже такой был.
— Ну?
— Ну, я догадался, а саперов как раз не было, так — своими силами. Танкистов привел. Один сволочь был, фамилию забыл, «не хочу, говорит, пусть. Мало, говорит, наших детей погибло?» Но я ужасно закричал: «Сволочь! Нельзя так рассуждать! Не красыво!» Вытащили. Давай за мирное время выпьем, слушай!
Чокнулись и выпили по полной чашке.
— Давай, Нико, за тебя давай выпьем.
— А что за меня… товарищ Мусатов, дорогой… пха! Многие люди после войны стали большими людьми, дорогой.
— Ну, а ты, Нико?
— А я… пха…
— Что «пха»?
— Я, Бабурия, просто скажу тебе, товарищ Мусатов, на пассажирском автобусе, кондуктором. На Тбилисском шоссе. Не хотелось с транспорта уходить. Маршрут — Тбилиси, Дилижан, через Семеновский перевал, Севан, Арзни, и так до самого Еревана.
Он рассказал, что водителем на автобусе Сурен Тигранян, а сам автобус — старая трясучка, «настоящий драндулет»! Всё обещают новейшего образца: на Военно-Грузинскую обещают перевести, но пока и на рейсовом «драндулете» они с Суриком не жалуются.
— Потому что возим только замечательных людей!
— Каких же именно?
— Как каких? Всех! Все люди замечательные, каких мы возим.
Он стал сыпать фамилиями своих знакомцев — грузинские, русские, армянские, азербайджанские.
— И даже сам большой поэт Тициан Калами, жизнью клянусь, ездит к большому армянскому художнику в гости. Я его оберегаю, старика, как воздушную пушинку.
Тараща глаза, он принялся рассказывать, как недавно «в драндулете, слушай, одна молоденькая принялась рожать» и как весь автобус в полном составе свернул с шоссе на проселок и вовремя доставил молоденькую в родильный.
— Замечательный мальчик родился, это я тебе говорю, Бабурия, три кило, слушай, восемьсот граммов. Я навещал и подарил арбуз ровно три восемьсот весу!
В другой раз он мирил рассорившихся чуть ли не до драки пассажиров, а в третий дело было еще серьезней: один молодой парень, «сын замечательного человека — акадэмика», совершил скверный поступок, испугался и решил бежать из родного дома.
— Я тебе как-нибудь расскажу, Виктор Кириллович, как мы его уговорили признаться, слушай, и не погибать, слушай, и вернуться!
— Кто это «мы»?
— Ну я, и пассажиры еще, замечательные. Только спорят до хрипоты, какой город лучше — Тбилиси, Ереван или Баку…
— У меня в автобусе, чтоб дружба народов была! Так я хочу! — воскликнул Бабурия, сверкая глазами. — Давай выпьем, товарищ Мусатов. Я сейчас тост скажу.
Он налил вина и произнес тост про Большое дерево, Маленькое дерево и про путника.
— Тбилисское шоссе, это же такая красота, Виктор Кириллович! Снять кино, и больше ничего! Клянусь жизнью!
— А что ты думаешь, я бы снял.
— И такие люди редкостные, слушай! Замечательные.
— Ты сам замечательный, — улыбнулся Мусатов с нежностью, — ты, Нико, хороший, добрый человек.
— Ай, я что. Про меня кино не снимают, про больших людей снимают. Но ты приезжай.
— Приеду.
— Обязательно, дорогой!
Но прошло еще несколько лет, прежде чем Виктор Мусатов сумел начать и кончить свой сценарий «Добрый человек».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Кира Андросова вернулась из Таллина через два дня. С ночи она сидела на вокзале, ежась в своем старом пальтеце с потертым кротовым воротником. У нее болел зуб, и она все время щупала его языком.
В Таллине она провела чуть поболее суток.
Она не столько страдала, сколько была ошеломлена и совершенно сбита с толку. Андрей Юльевич не встретил ее в Таллине, хотя она телеграфировала дважды.
Собственно говоря, он ведь и не приглашал Киру. Он ничего ей не обещал, ничем с ней не был связан, кроме единственного поцелуя в парке, над прудом.
Он просто любил писать письма и получать ответы. Он, кажется, ничего не сделал худого: вот разве только то, что довел Киру до тупого отчаяния.
Она воротилась в Москву. Что же теперь делать?
Конечно, если бы она пришла к Катерине Максимовне, ее бы там приютили. Но Кире мерещились небыстрые, чуть навыкате глаза Георгия Макаровича — Катиного мужа, и ей было совестно. Ей очень хотелось есть. Она вытащила из сумки баранку и принялась ее жевать, искоса поглядывая на маленькую смуглую женщину, которая присела рядом. На той была простая рабочая стеганка, на голове — шляпка из толстого вишневого фетра с клеенчатым цветком и резинкой под подбородком. Глаза — черные, глубокие, угрюмые…