Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма

— А вас тоже задело малость, — сказал санитар.

Мусатов ответил с грузинским акцентом:

— У меня, понимаешь, мандарины!

Часть из них превратилась в промерзшие комки, один ящик разлетелся вдребезги, но около тысячи солнечно-желтых плодов, созревших на далекой родине водителя Бабурии, все же попали по назначению. Как ни странно, и камера и кассеты остались невредимы.

…Через шесть лет после окончания войны Мусатову довелось снова увидеть Бабурию.

Дело было летом, в жару. Ирина Всеволодовна уехала в отпуск на юг. Света находилась в пионерлагере, старушка домработница в деревне.

В квартире было по-летнему пыльно и душно.

Как-то воскресным днем позвонили. Мусатов открыл и остолбенел.

Нико Бабурия постарел, на висках серебрилась седина, сквозь стойкий южный загар четко обозначились морщинки возле глаз, но сами глаза были по-прежнему жгучи и молоды.

— Ну, как, — спросил Нико Бабурия, — мандарины довез, слушай?

Он много лет готовил эту фразу для первой встречи, и вот наконец она состоялась, и можно было обняться и расцеловаться.

— Нет, это просто как во сне! — сказал Мусатов. — Нет, это просто — диво! Смотри — живой!

— Живой, как стрекоза! Пха…

Когда прошли в мусатовский кабинет и Бабурия взглянул на увеличенные кадры, которыми были увешаны стены, то тотчас же увидел себя за рулем.

— Повесил! Портрет повесил! Это же я, Бабурия, висит портрет!

— Как же ты снял, слушай? — спросил Нико серьезно. — Я за тебя переволновался, когда смотрел кино, жизнью клянусь. Как тебя самого не уложило, дорогой?

— Ох, Нико, Нико… — вздохнул Мусатов, потрепав его по плечу. — Не дай бог новой войны. Но в старую мы от сердца воевали.

— Теперь, знаешь что, товарищ Мусатов? Теперь давай выпьем. Я две бутылки киндзмараули привез — жидкое солнце! Спе-ци-ально!

Мусатов хотел было достать парадные бокалы, но буфет оказался запертым, где ключ — неизвестно. Пришлось довольствоваться чашками, которые нашлись на кухне.

— За нашу встречу, Нико! А, как хорошо, что ты приехал! Давай, рассказывай с самого начала.

Но Бабурия потребовал, чтоб Мусатов прежде всего рассказал о себе. Он — большой человек, работник, понимаешь, искусства. И когда в кино на экране появляются знакомые имя и фамилия, Бабурия тотчас же сообщает соседям, что в войну на Ладоге попал под бомбежку вместе с Мусатовым.

— А соседи на тебя шикают. Ты где после ранения воевал, Нико, как Берлин брал? — спросил Мусатов, поглядев на длинную колодку орденских ленточек Бабурии.

— Ай, слушай, я воевать терпеть не могу. Это я тебе говорю, Бабурия. Не-на-вижу! В Берлин наша часть одна из первых входила. Там случай был, действительно, слушай, интересный: я детей вытащил из подвала. Ух, там было ххолодно. Как в могиле ххолод!

— Каких детей?

— Пха… немецких. Такие все беленькие, как барашки. Штук тридцать. Их совсем засыпало. Это на какой-то штрассе было, не помню. Только вижу, слушай, около подвального окошка, в обломках, в кирпиче битом — мячик. Обыкновенный мячик, красный с синим. У моих детей тоже такой был.

— Ну?

— Ну, я догадался, а саперов как раз не было, так — своими силами. Танкистов привел. Один сволочь был, фамилию забыл, «не хочу, говорит, пусть. Мало, говорит, наших детей погибло?» Но я ужасно закричал: «Сволочь! Нельзя так рассуждать! Не красыво!» Вытащили. Давай за мирное время выпьем, слушай!

Чокнулись и выпили по полной чашке.

— Давай, Нико, за тебя давай выпьем.

— А что за меня… товарищ Мусатов, дорогой… пха! Многие люди после войны стали большими людьми, дорогой.

— Ну, а ты, Нико?

— А я… пха…

— Что «пха»?

— Я, Бабурия, просто скажу тебе, товарищ Мусатов, на пассажирском автобусе, кондуктором. На Тбилисском шоссе. Не хотелось с транспорта уходить. Маршрут — Тбилиси, Дилижан, через Семеновский перевал, Севан, Арзни, и так до самого Еревана.

Он рассказал, что водителем на автобусе Сурен Тигранян, а сам автобус — старая трясучка, «настоящий драндулет»! Всё обещают новейшего образца: на Военно-Грузинскую обещают перевести, но пока и на рейсовом «драндулете» они с Суриком не жалуются.

— Потому что возим только замечательных людей!

— Каких же именно?

— Как каких? Всех! Все люди замечательные, каких мы возим.

Он стал сыпать фамилиями своих знакомцев — грузинские, русские, армянские, азербайджанские.

— И даже сам большой поэт Тициан Калами, жизнью клянусь, ездит к большому армянскому художнику в гости. Я его оберегаю, старика, как воздушную пушинку.

Тараща глаза, он принялся рассказывать, как недавно «в драндулете, слушай, одна молоденькая принялась рожать» и как весь автобус в полном составе свернул с шоссе на проселок и вовремя доставил молоденькую в родильный.

— Замечательный мальчик родился, это я тебе говорю, Бабурия, три кило, слушай, восемьсот граммов. Я навещал и подарил арбуз ровно три восемьсот весу!

В другой раз он мирил рассорившихся чуть ли не до драки пассажиров, а в третий дело было еще серьезней: один молодой парень, «сын замечательного человека — акадэмика», совершил скверный поступок, испугался и решил бежать из родного дома.

— Я тебе как-нибудь расскажу, Виктор Кириллович, как мы его уговорили признаться, слушай, и не погибать, слушай, и вернуться!

— Кто это «мы»?

— Ну я, и пассажиры еще, замечательные. Только спорят до хрипоты, какой город лучше — Тбилиси, Ереван или Баку…

— У меня в автобусе, чтоб дружба народов была! Так я хочу! — воскликнул Бабурия, сверкая глазами. — Давай выпьем, товарищ Мусатов. Я сейчас тост скажу.

Он налил вина и произнес тост про Большое дерево, Маленькое дерево и про путника.

— Тбилисское шоссе, это же такая красота, Виктор Кириллович! Снять кино, и больше ничего! Клянусь жизнью!

— А что ты думаешь, я бы снял.

— И такие люди редкостные, слушай! Замечательные.

— Ты сам замечательный, — улыбнулся Мусатов с нежностью, — ты, Нико, хороший, добрый человек.

— Ай, я что. Про меня кино не снимают, про больших людей снимают. Но ты приезжай.

— Приеду.

— Обязательно, дорогой!

Но прошло еще несколько лет, прежде чем Виктор Мусатов сумел начать и кончить свой сценарий «Добрый человек».