Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Как она, жизнь молодая? — спросил Павел.
Тоне показалось, что это он нарочно. А что тут мудреного, если разобраться?
Над ветровым стеклом висело желтоватое зеркальце со щербинкой; Тоня хмуро поглядела в него… Хороша, нечего сказать. Черная, длинная прядь выбилась из-под платка, цвет лица такой, будто из темного умылась колодца, морщинки возле сухих, обветренных губ, морщинки под черными, угрюмыми глазами, с черными сросшимися на переносице бровями, сразу видно, что из цыган, и сразу видно, что молодость прошла.
Машина тронулась, в зеркальце сверкнуло Пашкино лицо с золотистой щетинкой на круглых щеках — не побрился, золотистый хохолок торчит из-под кепки — совсем малец!
«Ох, беда!» — подумала Тоня. Она опустила стекло, чтобы не дышать бензином, и еще плотнее сжала губы.
— Даллес-то — а? — спросил Павел. — Отмочил.
Он не знал, как повести разговор, поскольку Тоня ни о чем не стала спрашивать: где пропадал, почему не являлся. Она не ответила. Сидела, все так же прямо глядя перед собой, чтоб не видеть курносый Пашкин профиль, ни всего его молодого лица, отраженного в зеркальце со щербинкой, а трехтонка тарахтела и подпрыгивала. Они долго молчали оба.
Их снова попридержали у светофора. Павел спросил каким-то жалобным тоном:
— В кино бы сходить или на танцы, а?
Тоня пожала плечами: танцы. Ну, комсомол, ну что с него возьмешь!
— Ты, — сказала Тоня, едва шевеля губами, — с Капой Лукиной на танцы бы сходил, с шоферицей, или с Лидкой-водопроводчицей, а?
Теперь ее снедала не только обида, но и ревность.
— Да ну, враки все! — воскликнул Павел. — Ей-богу враки!
— А что враки-то? — покосилась Тоня на Павла.
Ух, какие у нее черные глаза!
Павел не ответил, по-мальчишески распустив губу. Теперь их держали у шлагбаума, вокруг трехтонки теснились легковые и грузовые, ожидая, пока пройдет электричка. Ему уже самому не терпелось довезти Тоню до шестого объекта. Что он может доказать? Ровно ничего. Встречался с девушками? Встречался. Сказать, что в дальние ездил рейсы, сперва за трубами, потом за мотором, показать накладные? Так ведь между рейсами бывал в Москве? Бывал. Не зашел? Нет. Почему? А бог знает почему. А почему он сегодня так ей обрадовался?
Электричка застучала по рельсам, шлагбаум дрогнул и стал медленно подниматься.
— Дрова-то сухие, верно? — спросил Павел, сам понимая, что это глупо.
И тут Тоня не выдержала. Она схватила авоську, дернула ручку дверцы и распахнула ее.
— Тоня! — крикнул Павел. — Антонина!
Она уже выскользнула из машины и, чуть не угодив под соседнюю, побежала к тротуару.
Машины тронулись, сзади кто-то отчаянно сигналил Павлу. Он в сердцах захлопнул дверцу покрепче и тоже тронулся.
«Э, к лучшему», — подумал Павел, мысленно обругав Тоню нехорошим словом, а сам покраснел.
Более полутора месяцев прошло с тех пор, как он завез Тоне дрова. Ну, завез. А если бы ребята, водители, встретили его с Антониной, засмеяли бы: нехороша, и старше его лет на семь, и двое детей. А главное, что́ сказала бы мать? Но тут же вспомнилось, как Тоня, поджав ногу, бренчит на гитаре и напевает низким, почти мужским голосом про кибитку да ковыль… Она в детдоме выросла, но свою мать помнит и песни ее помнит.
…На другой день Тоня во время работы упала в обморок.
Вечером она отправилась в поликлинику, ей дали больничный лист на три дня.
Она пролежала день плашмя, не двигаясь, посасывая соленый огурчик и стараясь ни о чем не думать, кроме как о жиличке, которую обязательно решила взять.
Ей хотелось, чтобы женщина была совсем посторонняя, молодая, тихая, нелюбопытная и неболтливая. Одна вдова, живущая в Тонином дворе, взяла себе жиличку — студентку, познакомилась с ней в поезде, и не нарадуется.
Комсомольская площадь находилась совсем рядом — две улицы пройдешь, вот и вокзалы.
Сначала Тоня обошла зал ожиданий Казанского, ища студентку и не подозревая, что в это время года учащиеся обычно не приезжают. На Казанском она не нашла никого подходящего и прошла на Ленинградский.
Бродя среди скамеек, полных людей, Тоня еще издали увидала «студентку». Она даже чем-то похожа была на ту, которая жила у вдовы. Худенькая, сероглазая, в пальтеце с потертым кротовым воротником. Только та, что у вдовы, была веселая, смешливая, а эта нахохлилась и глядит перед собой, будто ничего не видя, и жует сухую баранку. Рядом с ней чемодан с побитыми углами и мягкий сверток, перевязанный пояском от летнего платья. Этот поясок — розовый в черную крапинку — чем-то страшно разжалобил Тоню. Давно, когда она покидала детдом, у нее тоже был сверток, перевязанный пояском.