Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Бабурия один из первых пошел в два рейса, — заявил он, — теперь он трехрейсовик. Вам повезло, товарищ старший лейтенант, с Бабурией ехать, жизнью клянусь! Что там собираетесь снимать в Ленинграде, товарищ старший лейтенант?
— Заводы, — ответил Мусатов.
— Пха, заводы! Там некоторые заводы только с января работать начали. Их из-под снега откопали, товарищ старший лейтенант, в цехах мороз, как на улице. Я лично, Бабурия, только одного боюсь — ххолода!
Машина шла лесом, скользя и буксуя на косогорах; с веток от далеких разрывов сыпался сухой снег.
Камера висела у Мусатова на шее, на ремне от автомата; он ее приспособил таким манером с первых дней войны, чтобы не таскать футляра; пусковой ключ был всегда повернут до отказа, кассеты заряжены. Камера, как боевое оружие, должна быть в постоянной готовности. Мусатов прикрыл аппарат полой полушубка, который уже успел пропитаться въедливым запахом бензина, будто долго висел возле примуса.
— Тоже ххолода боится! — сказал Бабурия раздумчиво. — Аппарат не мандарин, а боится. Здесь в лесу — ничего. А вот выйдем на лед, тогда будет настоящий…
Он стал рассказывать о рейсах самых первых времен существования «дороги жизни», когда ходили только ночью, длинными колоннами, без фар, медленно; машины натыкались друг на друга, проваливались под лед, а немец гонялся за ними почем зря, впрочем, и сейчас гоняется. А наши истребители патрулируют дорогу, и такие, жизнью клянусь, бывают потасовки!
— Но теперь хорошо на дороге, — добавил Бабурия, — освоена. Танки, понимаешь, проходят. Недавно танковая колонна в ремонт пошла.
Сидя в дребезжащей кабине, Мусатов чувствовал, как упорный, настойчивый холод постепенно проникает под полушубок, в валенки, под ушанку, забирается в гимнастерку, под мохнатое офицерское белье, подступает куда-то к самому нутру.
Он несколько раз вылезал из кабины и снимал проходящие машины. Промчался автобус, идущий из Ленинграда, стекла заиндевели.
— Ребятишек, наверное, вывезли… — сказал Бабурия. — Эх, ребятишки, ребятишки…
Мусатов бежал рядом с полуторкой, шедшей на небольшой скорости, снимая Бабурию за рулем.
— Ну зачем! — кричал Бабурия. — Небритый я, некрасывое будет кино, товарищ старший лейтенант, совсем неинтересное!
— Вот кончится война, приезжайте к нам в Грузию, там можно красыво наснимать и много мандарин покушать, — сказал минуту погодя Бабурия и добавил: — «НЗ» не найдется, товарищ старший лейтенант?
«НЗ» нашелся, они выпили по глотку спирта, но теплее не сделалось. Когда лес кончился и перед Мусатовым предстала нескончаемая снежная равнина, он даже не ощутил в первый миг ветра, который ворвался во все щели кабины. Было уже около часа дня. Ослепительное солнце стояло высоко.
Остановил патруль: бойцы в маскхалатах, морщась от ветра, проверили мусатовские документы, которые вырывались из рук. Двинулись дальше. Мусатов то и дело просил Бабурию остановиться: ему хотелось заснять и лыжников в маскхалатах, идущих по снежной целине, и вереницу попутных бензоцистерн, и черные воронки от бомб.
Бабурия явно начинал нервничать, просил:
— Скорей, скорей, товарищ старший лейтенант.
— А чего вы так торопитесь, Бабурия, боитесь?
— Боюсь, боюсь, — кивнул Бабурия. — У меня там в ящиках знаете что лежит? Мандарины лежат, наши, грузинские, для детей. Что же они, все перемерзнуть должны к чертям, пока вы тут свое кино крутите?
— Мандарины? Для детей?
Может быть, в этот миг Мусатов ощутил острее, чем за все время пути, лютую ладожскую стужу. Неужели же они мерзнут, эти мандарины для детей, как он сам?
— Так чего же вы не сказали?
Бабурия промолчал. Он не верил, что это помогло бы делу, все равно оператор задерживался бы. Кроме того, Бабурию мучила близость этих мандаринов. Он никому на свете не признался бы, что всю дорогу только о них и думал, ощущал их запах, запах родного, далекого, теплого края, ощущал их сладость и свежесть на своих губах; он был бы рад лишь подержать в руке золотистый мягкий плод, прижать к щеке.
— А вы видели, товарищ старший лейтенант, ленинградских детей? — спросил Бабурия. — Нет? А я видел.
— Больше останавливаться не будем, — решил Мусатов.
Он первый услышал завывание немецких моторов и повернулся к Бабурии. Тот в свою очередь покосился на Мусатова и еще крепче налег на педали. Мусатов высунулся в окно и увидел «девятку».
«Где же наши истребители? Наверное, сейчас налетят», — подумал он совершенно спокойно, и в то же время его обдало жаром с ног до головы.
От звена, не торопясь, лениво, как показалось Мусатову, отделился крайний бомбардировщик и зашел в пике. На фоне нежно-голубого неба оторвалась бомба и, завывая, полетела к земле.