Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
Ничего не получается у меня с Дракончиком. Он, настырный, никак не хочет проказничать. Ах, каких дел он мог бы уже наворотить здесь! Скажем, вот сейчас выйти на плац да пуститься в пляс, что-нибудь этакое русское, залихватское выдать — шоб только снег из-под хвоста! И-и-х-х! Ля-па-па! Этак минут на двадцать концертик закатить, чтоб все тут с ума посходили. А еще лучше тихонько, незаметненько уменьшиться до воробышка и усесться на папаху к полковнику — к Шушко нашему, важному командиру, властелину кривоногому. Несдираемо так усесться и вдруг начать верещать с папахи! На разные голоса солдатской хрипотцой окатить окрестности, все высказать, чтоб столбом в землю врос полковничек.
Козлов:
— Я говорю, вот мы пришли в отдел, двое русских… Я и Юрок. Так, знаешь, как нас гоняли. Так у меня даже в мыслях не было стукануть, за метр канцелярию обходил. А эти, чуть что, бегут, бегут крысы. Все здесь бегали. Все! Ой, бля, тоска! Ты вот, так вот убедишься, пройдет время, Годовиков начнет кричать: «Вот я! Вот, вот меня, вот, а вас…» Ой, бля! Ну я ему рога обломаю, я его, суку, сломаю не физически — морально. Я на пост к нему два раза приходил и поймал, поймал — спит, сука! Я к нему подошел, доской как уебал, блядь! Да на эти тулупы страшно смотреть, они ж до того грязные, они ж в них закутаются и спят, спят, суки! А этот чурка вчера на Жору: «Застрелю!» Избаловал их Машков… И кто виноват? Жора и виноват оказался… сердце у него больное, у Мамедова… Довод нашли, бля! Сансенбаев ему сказал, что не будет ефрейтором… Вот взять Юрка, что он, дурак? Да он отлично все соображает, мы с ним в одном роддоме родились, все он может. Прикидывается дурачком, а здесь так лучше, лучше, удобнее, хуй тебя куда пошлют! Со временем они поймут, только поздно будет, рядом со смертью ведь ходим, рядышком.
И пусть все это несуразное, бессвязное, недоброе и матюгальное зазвучит, заголосит с папахи командирской, и никто рот не зажмет Дракончику моему и не сдернуть с головы командира папаху. Будет метаться, об деревья головой биться, а Дракончик сверчком басовитым неумолкаемым — все ему нипочем правду-матку резать! И нагонят вэвешников, станут вэвешники солдат отгонять от свихнувшегося полковника, вот тогда соскочит Дракончик с папахи, крутанет обломком хрустальным своим, сверкнет молнией и ворвется в часть метель заметать снегом…
— Никит, у тебя какого размера шапка?
— Ну не надо, не надо мерить! Слушай, не одевай. У тебя вши, у меня — вши. Не надо их спаривать, пусть живут своей отдельной жизнью.
И останется от нас громадный грязный сугроб-гроб, тогда скаканет Дракончик на облачко, пойдут по миру снега мести, гробы плодить. Всеобщему разоружению — слава! И будет расхаживать по хребту большого и грязного сугроба изящная кошечка Лариска и говорить человечьим голосом: «ГИТЛЕР КАПУТ! Мяу…»
Беспардонно и бесчеловечно обращается со мною фантазия моя беспочвенная.
Что там с Горемыкой? Дракончик, чтоб даром сюжетец не пропадал, вспомним… Только будет он у нас не министром, а человечком тихим и молодым…
Валяюсь на койке, читаю Шкловского Витьку, проходит Козлов Колька:
— Хипуешь, плесень? Ладно, читай-читай, пойду в туалет посерю и покурю заодно.
И все-то надо обязательно сообщить о себе миру…
Итак, Санька Горемыко считал себя не по годам хитрым, удачливым и проницательным человеком. К советской власти был он безразличен, но умел относиться к ней по надобности. По сути был он консерватором и обывателем (все, с понтом, левые ребятки по сути консерваторы и обыватели), впрочем, не об этом речь. Особенными половыми способностями Санька тоже не отличался, но… А собственно, что делать ему, акромя «этого дела», в мире этом? Судите сами. Москва, конец 70-х, вы молоды, от армии вас спасают институт и благословенный гастрит, из «колледжа» выгнать — не выгонят, ну а выгонят, так и хуй с ним! С папой скучно, с мамой скучно. В общем, все герою нашему по хую! И ничего в этом этакого. Покажите мне пятерых. Приглядимся, поговорим, выпьем — уверяю вас!
Любил себя Санька более всемирной революции, более самой западной и сухой сигареты, более самого смачного анекдота, более, чем вы любите самих себя. Во! Так любил себя Санька. Не ново, да? Банально, да? Не смешно, да? А ему пох. Любит он себя, и, я вам скажу, здесь попахивало истинной страстью, заверчивалось пронзительное что-то, что-то, выходящее за…
— Никит, а не пора ли нам спать? Отбой, Никит! Гашу, слышь?.. А то с улицы посмотрит кто, не спят, скажет…
Вот уже в темноте пишу… Кто-то с улицы взглянул на него, уловил душок, усек страсть, да и надсмеялся… позабавился Дракончик мой над Санькой Горемыкой.