Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
— А ну отпусти, дай сюда, дай сюда, говорю! Ну-у, отпустите, вы!
Рванулся, вырвался, оскалился, ерничает:
— Удавлю, пидарас! Ну что, ну что ты, генерал, да?
Наизмывался вволю, ударить — не ударил. Не нашелся Ангел. Хоть спокойным казаться-то, чтоб руки не дрожали, закурить не закуришь — спичка выдаст. И придется «на губу» сажать, дело поднимать, в злобе пачкаться. Нарушен покой «ангельский», озноб Ангела бьет, вот-вот в обморок грохнется. Возвращается разум к грузину, но еще кипит кровь, и сквозь ор его силятся крючочки примирения, только колечко набрось. Но уж нет колец у прапора, все посдергивал в пылу отступления. И хотел бы он затишить все…
— Ну, завтра, завтра, завтра разберемся, завтра… Завтра разберемся с тобой. Во всем разберемся!
— Да разбирайся ты, разбирайся! Один ты такой, разбирайся! Не могу уже!!!
А потом льет дождь… Где-то Ангел сейчас?.. О чем думает, за что грызет себя? По воздуху, осерчав, сапогом пинает? И курит, курит, курит…
А вокруг Резо Турманидзе собрались «собутыльники» (по молоку), и, насупленный, он, губы сжав, стоит в телек пялится. Я говорю:
— Резо, завтра ты должен, я все понимаю, я тебя понимаю, Резо, но ты должен завтра удержать себя. Если ты будешь вот так, как сегодня перед ним, тебя посадят, Резо, и не «на губу» уже…
Молчит, слушает, прикидывает, еще не раскаивается, но… Юрок Афонов лужу молочную тряпкой покойной, тряпкой скептичной собирает, в ведро выжимает. И, в общем-то, не о чем нам всем здесь говорить друг с другом, ибо никто правду в глаза не скажет, кому охота? Да и где она — правда? И при чем здесь она? И только кровать сдергивает вдруг на наших глазах с себя одеяла, матрас скидывает — об потолок аж! И сжимается кровать яростная в ком железный и выпрыгивает в фортку!
— Не могу с вами! Не могу с вами, гаденышами трусливыми и злобными, в одной квартире жить!
А может быть, она и не права? Кровать — существо с отсутствием наличия души.
Провокация, бездумной вещи человеческих столкновений не терпящая… впрочем, что в столкновениях сих человеческого?
Резо, видимо, знобило. Он сидел на табуретке, накинув (устав воспрещает) на плечи шинель, и смотрел программу «Время»… Брежнев возвратился из Индии… Пожимает руки «и др. официальным лицам», «среди встречавших — временный поверенный, а также дипломатические сотрудники…» Взбесившийся железный комок мчится к Шереметьево…
Резо облокотился на колени и уткнулся в ладони. Шинель, обнимающая его, растопырила рукава-крылья. Сидит на табуретке большая, грустная птица…
«…всю страну облетели крылатые слова Леонида Ильича Брежнева о том, что в лице советского народа и его руководства Индия имеет надежных друзей…»
— Я возьму у тебя одну сигаретку?
— Возьми вон там (кивок на тумбочку, ту самую, где до сих пор лежат так и не доеденные булки, и вздрагивают от моих шагов капли молока, незамеченные Афошей).
— Спасибо, Резо…
— Комбат ничего, видел его, ничего не сказал, у него ж, видел, вся нога изрезана! Мы кушали, понимаешь, если б не кушали… А он видит, три месяца человек лежал, и все равно сказал… Ничего ему не сделают… Что пишешь?
— Я ж повесть пишу!
— А-а-а!
— Отдел, строиться на вечернюю прогулку!
— Двадцать четыре, двадцать пять градус есть?
— Больше.
У нашего прапора Присяжнюка привычка: любое свое высказывание усиливать: «О чем это говорит?! О!» — и указательный палец в небо — восклицательным знаком. Толстомордый. Что-то как-то он завтра по поводу стычки окать будет? И кровать? Как ему объяснишь, жирнолобому борову нашему, этакое выпадение учтенной вещи?
— Никит, можно тебе задать один вопрос?
— Ну…
— Вот что ты все время пишешь, пишешь и пишешь? Ты что, такие мемуары пишешь? Каждый день описываешь, да? Память о службе? У тебя, что, такой характер настойчивый? Вот я так не могу…
Идти по скрипучему снегу, сорвав с головы шапку, идти на доклад и следить, как облачко пара изо рта проплывает между глазами и фонарем, как оказывается фонарь в прозрачном голубом скафандре с грязно-желтым ободком; на секунду возникает нимб, и тотчас возвращается реальность холодного неживого блеска… Идти по скрипучему снегу, сорвав с головы шапку и не замечая мороза, слушать зимнюю ночь. Скрип мешает. Остановиться, обвести взглядом деревья, кусты, снег с тенями (узоры решеток) и следами, сугробы, прибитые лопатами по краям дороги, замороженные синие изнутри от ночников окна казармы… Задрать голову и прищуриться в небо, чувствуя, как холодеют белки, а потом погреть, подышав в ладошку, подбородок и нос, в котором уж окончательно слиплись соплишки. Очнуться и… бегом в штаб, на доклад, иначе вздрючит капитан Голубев. Вот тоже дубина!