Начало Руси. 750–1200

Следует, с другой стороны, подчеркнуть, что не все пробелы в древнейшей истории Руси можно списать на ограниченность источниковедческой базы. Позиция здравого смысла, на которую часто становятся авторы и которая, хотя и самая естественная, оказалась скрыта под напластованиями ученой литературы, — эта позиция во многих случаях позволяет дать наиболее убедительные ответы на наиболее запутанные вопросы. Такова позиция С. Франклина и Дж. Шепарда при обсуждении столь важной проблемы, как распределение власти внутри клана Рюриковичей. В противоположность своим предшественникам, которые выдвигали более или менее остроумные гипотезы о теоретических основах, определявших порядок наследования власти представителями все более ветвящейся семьи, авторы книги утверждают, что заранее придуманных правил не существовало. Представители ближнего и дальнего круга князей-русов отыскивали прецеденты и давали им задним числом теоретическое и моральное оправдание по мере того, как сама жизнь ставила перед ними новые задачи. Даже такие программные документы, как «завещание» Ярослава Мудрого или решения Любечского съезда 1097 г., были продиктованы сиюминутными коллизиями и не мыслились как директивы универсального значения.

С позиции здравого смысла рассматривается и вопрос об объеме литературного наследия киевской эпохи, вопрос, вызвавший в последнее время нездоровый ажиотаж. В частности, определив весьма ограниченный набор переводных памятников, получивших хождение в русской письменности, иные специалисты по русским древностям делают дальше вывод о культурной отсталости русов или пытаются обнаружить конфессиональные препятствия для более широкого восприятия византийской литературы. Как доказывается в книге; некорректной является сама постановка этого вопроса. Ибо, во-первых, русы отличались от византийцев в культурном самосознании, так что мир эллинистической культуры и мир императорского Рима были им равно далеки и чужды. Наличие непрерывающихся связей с Византией позволяет думать, что у новообращенного народа было много возможностей познакомиться с плодами византийской эрудиции. Если русы не восприняли этой эрудиции, то «не по неспособности, а из-за отсутствия заинтересованности». Во-вторых, импортировать в Киев классические памятники христианской письменности не было нужды, так как «все тексты первой необходимости уже были подготовлены в другом месте, в Болгарии». Славянский язык был наднациональным языком, и «вопрос о том, кто, где и когда выполнил тот или другой перевод, оставался простой формальностью».