Начало Руси. 750–1200

Нужно, впрочем, заметить, что, как бы ни был остроумен закон, придуманный И. Шевченко, он не может служить универсальным критерием при отборе материала для исторического повествования. Слишком большое им увлечение может привести от одной крайности к другой, от унылого перетасовывания одних и тех же фактов к порочной задаче предложить по каждому поводу свое непременно оригинальное решение. Утомительное и часто безрезультатное обсуждение в научной литературе какой-то проблемы не всегда означает, что эту проблему можно молча отложить в сторону. К числу подобных проблем относится вопрос об этническом составе древнейшего Русского государства, который иногда вызывал и вызывает нездоровый и псевдонаучный интерес, часто с националистической подоплекой. Вместе с тем вынесение данной проблемы на периферию изложения, — решение, объясняющееся гипернорманистской позицией авторов, создает вокруг русов, чья история является главным предметом исследования, своего рода этнический вакуум. С этой точки зрения книгу «Начало Руси» полезно читать параллельно с неоднократно упоминавшимися в этих заметках «Очерками» В. Я. Петрухина и Д. С. Раевского, в которых рассматривается с точки зрения этнографии тот же исторический период, что и в книге С. Франклина и Дж. Шепарда.

Аналогичная ситуация имеет место в вопросе о социальной дифференциации Киевского общества, положение низших слоев которого в течение многих лет служило главным направлением в изучении Киевской Руси, особенно в русле марксистско-сталинской концепции, с ее конечной задачей определить социальный строй Русского государства как феодальный. С. Франклин и Дж. Шепард справедливо замечают по поводу споров, касающихся этого вопроса, что большинство из них «находится на ложной стороне того, что разделяет гипотезу и догадку. Общие реконструкции, столь часто используемые советскими историками, часто заходят в интерпретации доступных нам источников гораздо дальше того, что эти источники могут сообщить. Так объясняется, почему разные историки выдвигали прямо противоположные теории, определяющие даже основную схему социальных отношений». Спор о феодализме в Киевской Руси фактически является спором о словах. Однако снятие самой проблемы о положении зависимых сословий в киевском обществе приводит к аберрации наших представлений об этом обществе. Воспользовавшись образами, в которых формулируется «закон собаки и леса», позволим себе заметить, что чрезмерный интерес собак к какому-то дереву еще не означает, что это дерево само по себе и ни при каких обстоятельствах не заслуживает внимания. Кстати, названные случаи злоупотребления шуточным законом в какой-то мере пересекаются. Те народы, в среде которых разворачивалась деятельность скандинавов-русов, особенно на первых порах, находились преимущественно на низших ступенях социальной лестницы.[926]