Божественный лик Византии

Другой пример приводит современник Алексея Комнина, его родственник и государственный деятель Никифор Вриенний (XI в.). Когда в годы безвластия императорский трон захватил Никифор III Вотаниат (1078—1081), будущий император Алексей I Комнин (1081—1118), увидев, что нарушены законные права наследника – Константина Порфирородного, брата свергнутого царя Михаила VII Дуки Парапинака (1071—1078), предложил Никифору признать Константина соправителем, а по достижении совершеннолетнего возраста передать ему единоличную власть[973].

Юный отрок Иоанн IV Ласкарь (1258—1261) признавался наследным принцем при уже коронованном императоре, что и подвигло Михаила VIII Палеолога (1261—1282) на ослепление ребенка. По крайней мере, историк совершенно недвусмысленно говорит о реальных причинах этого зверского поступка со стороны царя[974].

Примечательно, что во всех приведенных примерах речь шла о временном, т.е. до достижения наследником совершеннолетия, замещении Вотаниатом, Палеологом и Кантакузином трона. И эти примеры нужно учитывать при оценке такого «состоявшегося» для правовой науки критерия, как бессрочность императорской власти.

Но, пожалуй, наиболее неожиданно и разносторонне вопрос о легитимности власти тех или иных императоров проявился при дочерях Константина VIII. Ни он, ни его брат – император Василий II Болгаробойца не оставили наследников по мужской линии. И для обеспечения преемственности власти и защиты своих дочерей – порфирородных Зои и Феодоры Константин незадолго перед своей смертью избирает императором Романа III Аргиропула (1028—1034) и женит его (последний уже состоял к этому времени в браке, который пришлось спешно расторгать) на Зое[975].

Через 5 с небольшим лет Роман скончался, и Зоя, как наследница престола по отцу, выбрала императором своего сожителя Михаила IV Пафлогона (1034—1041), который после женитьбы вступил в полные права по управлению Империей[976]. Опасаясь, что после смерти (а царь довольно серьезно болел) недруги перехватят власть у его родственников, новый император потребовал от Зои усыновления своего племянника, будущего василевса Михаила V Калафата (1041—1042), и возведение его в сан кесаря, что и было сделано[977]. Вся реальная власть принадлежала последовательно мужу и «сыну», хотя при совместных славословиях в храмах имя Зои, как порфирородной императрицы, упоминалось первым. Как писал известный русский византинист Н.А. Скабаланович (1848—1918), воля Зои меньше всего значила в этих обстоятельствах, и она понимала свою необходимость покоряться событиям[978].