Золотая Колыма. Воспоминания А. С. Яроцкого о Колыме в литературном контексте

Реальными участниками побега были военные преступники, украинские каратели, добровольно служившие в немецких карательных органах на оккупированной территории Украины. Трибунал приговорил их к большим срокам каторжных работ.

Бирюков понимал, что Шаламов писал рассказ, а не исторический очерк, имел право на вымысел «…при всем противоречиво-агрессивном отстаивании …особых достоинств своей “новой прозы” и, прежде всего, ее достоверности…»[120].

Исследователь пришел к выводу, что «Колымские рассказы» – «…такая же художественная литература и, как и всякая другая, и восприниматься должна именно как художественная литература. Обращение к ним как к историческому первоисточнику непродуктивно»[121].

Бирюков не соглашался с мнением автора рассказа о том, что только бывшим военным было присуще чувство солидарности. Бирюков привел «…многочисленные примеры солидарности именно политических заключенных»[122]. Но, высказав эту мысль, Бирюков не учитывал важного обстоятельства: Шаламов считал, что заключенные, осужденные по 58-й статье, в действительности не были политическими противниками власти. В рассказе «Как это началось» Шаламов писал: «…бригадиры старались забыть, что они – политические. Да они не были никогда политическими. Как, впрочем, и вся пятьдесят восьмая статья тогдашняя. Безнаказанная расправа над миллионами людей потому-то и удалась, что это были невинные люди.

Это были мученики, а не герои»[123].

Говоря об отсутствии сплоченности у этих людей, писатель не имел в виду таких, как Грязных, реальных идейных борцов против сталинщины.

Важно заметить, что Бирюков, несмотря на споры с Шаламовым, разделял убеждение автора «Колымских рассказов»: репрессии проводились против людей определенного типа. В автобиографических заметках Шаламов писал: «С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, идет истребление целой “социальной” группы – всех, кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить»[124]. Писатель имел в виду свидетелей преступлений Сталина.

Изучая судьбы колымских заключенных, Бирюков заметил, что это были люди «…связанные между собой – если не очным знакомством, то хотя бы знанием друг о друге или возможностью такого знания»[125]. Но главное, исследователь истории лагерной Колымы утверждал: «…чем больше мы обращаемся к документам, чем больше узнаем механизм действия репрессий, тем яснее становится закономерность… в том числе и в выборе жертв, закономерность обращения в узников исторически связанных между собой людей»[126].

Яроцкий тоже пришел к выводу о том, что по воле Сталина подлежала уничтожению определенная категория людей: «…те, кто привык думать, спорить, высказывать свои мысли на съездах партии, отстаивать свою точку зрения…» (ЗК. С. 18).