Золотая Колыма. Воспоминания А. С. Яроцкого о Колыме в литературном контексте
- Автор: Яроцкий Алексей Самойлович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-1793-8
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Золотая Колыма. Воспоминания А. С. Яроцкого о Колыме в литературном контексте». Краткое содержание книги:
Книга адресована широкому кругу читателей.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Бирюков установил, что на Серпантинке в феврале-марте 1938 г. регулярно проводились расстрелы групп заключенных по 56 человек, 17 человек, 204 человека, 53 человека и т. д.[108] Исполнители этих акций давали подписки о неразглашении.
В «Золотой Колыме» Яроцкий писал об известной колымчанам вольнонаемной начальнице санчасти Фриде Минеевне Сазоновой, имя которой превратилось в лагерную легенду: «…заключенные, видимо, недаром прозвали кладбище на прииске Утиный очень кратко и выразитель но “Фридин садик”».
С Ф. М. Сазоновой работал в лагерной больнице Б. Н. Лесняк. Он сослался на рассказ заключенного, который вспоминал врача как виновницу появления лагерного кладбища: «В лагере всех померших… от чего бы ни помер – от болезни, от травмы, от голода, от пули конвоя, врачи враз разрезают, все как есть смотрют, от чего смерть, акт составляют… Вот при Фриде этот участок под кладбище выделили»[109].
Б.Н. Лесняк считал несправедливой такую славу врача: «…Тоскливо мне стало от этого разговора, от нахлынувших мыслей, воспоминаний. Сазонова – вольнонаемный, грамотный, добросовестный врач, сочувствующий лагерникам человек, сделавший для заключенных много хорошего, заслуживающий благодарной памяти…»[110].
Лагерный фельдшер Лесняк был убежден, что Фрида Минеевна не заслуживала того, чтобы от нее остался след на земле в виде «Фридиного садика»[111].
О своей встрече с Фридой Минеевной в роковом для него 1938 г. вспоминал И. С. Исаев. Он оказался тогда между жизнью и смертью: «Вначале мы еще кое-как держались, да потом к весне постепенно доходили и становились теми, кого в лагере презрительно называли фитилями…
В лагере своей санчасти тогда, кажется, не было и нас, больных, водил ротный на вольный поселок. Главным врачом была тогда Фрида Минеевна. Когда я обратился к ней с жалобой на цингу, показал опухшие ноги и страшный свой рот, она спросила, какая статья.
– Пятьдесят восьмая, – ответил я.
– Идите. Освобождение дать не могу.
Не получил я тогда не только освобождения, но и рыбьего жира, который для других статей давался целыми банками из-под консервов. Наливали его из металлической бочки, стоявшей тут же у санчасти.
Я не помню сейчас даже лица этой Фриды Минеевны. Не знаю причины ее жестокости по отношению к 58 статье. Может быть, это был обыкновенный страх за ее собственную судьбу.
Знаю только твердо, что ее имя склоняли во всех падежах с самой отборной лагерной руганью»[112].
И.С. Исаев разделял общее мнение: «В ее бытность главным врачом на прииске была самая большая смертность, которую я только помню. В зиму с 1938 на 1939 год в лагере умерло не меньше половины заключенных. Каждую ночь хоронили по семь, восемь или десять человек. Хоронили под сопкой за вольнонаемным поселком. Могилы, вернее небольшие углубления в мерзлоте, рылись с помощью буров и аммонала. Потом это место захоронения было названо Фридин сад»[113].
Документальность и вымысел
Яроцкий утверждал, что «Золотая Колыма» является документальным изложением тех фактов и событий, свидетелем или участником которых был он сам. Эту черту воспоминаний Яроцкого заметил Я. Б. Шпунт: «…к его чести, он довольно редко ссылался на то, чего не знал сам»[114].
Автор «Золотой Колымы», скорее всего, был знаком с книгой Б. Савинкова «Конь вороной», который в предисловии предупредил читателей: «Я описывал либо то, что пережил сам, либо то, что мне рассказывали другие. Эта повесть не биография, но она и не измышление»[115].
Такое определение можно отнести и к книге Яроцкого. Она наделена чертами, характерными для мемуаров его времени, они «отмечены …литературностью. В то же время претендуют на достоверность, тогда как многие сюжеты в мемуарном повествовании основаны на слухах и легендах»[116].
Те же принципы отличали поэтику «Колымских рассказов», что нередко вызывало возражения бывших лагерников. Б. Н. Лесняк считал, что Шаламов не имел оснований утверждать, что его проза является документальной, называть в рассказах фамилии реальных людей, при этом позволяя себе обращаться к вымыслу, тем самым искажая то, что происходило с реальными людьми в действительности.
Шаламов настаивал на том, что в его прозе документальность особого характера, когда художественное произведение воспринимается как документ, поэтому в его творчестве документальность соединялась с художественным вымыслом.
108
Там же. С. 103.
109
Лесняк Б. Я к вам пришел… С. 183–184.
110
Лесняк Б. Я к вам пришел… С. 183–184.
111
Там же.
112
Исаев И. С. Что мы знали и что увидели на Колыме // Исаев И. С. О Колыме, товарищах, судьбе. С. 36–37.
113
Там же. С. 57.
114
Шпунт Я. Б. Обыкновенная биография в необыкновенное время. С. 5.
115
Ропшин В. (Б. Савинков). Конь вороной. М.: Госиздат; Л.: Прибой, 1924. С. 11.
116
Московская Д.С. История Гражданской войны в зеркалах памяти и документах. Предисловие // Историография Гражданской войны в России: Исследования и публикации архивных материалов / Отв. ред., сост. Д. С. Московская. М.: ИМЛИ РАН, 2018. С. 8.