Князь Меттерних. Человек и политик

Академик Е. В. Тарле так конкретизирует царский замысел: «Надлежало вбить клин между Англией и Францией, расколоть, уничтожить именно в восточном вопросе солидарность, существовавшую между этими двумя державами, в руках которых сосредоточивалась в сущности почти вся тогдашняя военно-морская сила на земном шаре»[984]. В результате ссоры между двумя «морскими державами» царь мог рассчитывать на «полное дипломатическое соглашение России с Англией по вопросу о дележе турецких владений»[985].

На один из важнейших побудительных мотивов Николая I указывал король Луи-Филипп в беседе с австрийским послом графом Аппоньи: «Император не мог вынести и переварить мысли, что мое революционное царствование продолжается более десяти лет, и, обдумав всевозможные средства для низвержения меня, остановился на разрыве союза Франции с Англией, как на самом действительном средстве, представляющем в помянутом отношении наиболее благоприятные шансы успеха. Бруннов был орудием этого коварного замысла»[986].

Действительно, нельзя должным образом оценить экстравагантный шаг Николая I, если не учитывать его ненависть к Франции, олицетворяемой «королем баррикад» Луи-Филиппом. Ослабить и унизить его, видимо, было для царя не менее важно, чем добиться каких-то реальных выгод для России. В данном случае российский император оказался большим легитимистом, чем австрийский канцлер.

Ультраконсервативный курс Николая I попал в унисон с антифранцузской линией Пальмерстона, которому пришлось потратить немало сил, чтобы склонить членов кабинета принять российскую инициативу. Но премьер-министр Мельбурн и некоторые другие члены правительства не желали грубо порывать с Францией. Кроме того, для них было неприемлемо такое российское условие, как международное признание закрытости Босфора и Дарданелл.

Сентябрьская миссия Бруннова к конкретным результатам не привела. Готовность России отказаться от Ункяр-Искелесийского договора не произвела сильного впечатления на британских министров, что является свидетельством того, что они так же невысоко ставили его реальное значение. Но сопротивление же кабинета оказалось даже на руку Пальмерстону: он потребовал от России новых уступок. Теперь глава Форин-офиса мог дирижировать ходом событий; эпицентр европейской дипломатии смещается в Лондон.

Во время болезни канцлера восточные дела попали в ведение его тогдашнего фаворита графа Фикельмона, пользовавшегося авторитетом и влиянием в Петербурге. Хотя князь высоко оценивал его деятельность, но сам он тоже постарался как можно скорее включиться в дипломатический процесс.