Князь Меттерних. Человек и политик

В более раннем письме Сент-Олэру (май 1838 г.) князь сожалеет о том, что не родился веком раньше или веком позже, а угодил в переходную эпоху. «Я ненавижу переходные эры, — признавался канцлер, — любая переходная эпоха — это болезнь, я же люблю общественное здоровье»[1003]. В 1840-е годы восприятие времени становится у него особенно болезненным.

Как будто инстинктивно, он все больше пытается отгородиться от все менее устраивавшего его мира. И ему комфортнее всего в собственном, хорошо обжитом кабинете. Он называл его своей «портативной родиной»[1004]. Один из ближайших его сотрудников граф Фикельмон позднее так отзывался о своем патроне: «Он утопил все государство в своей чернильнице, которую он считал одновременно и оборонительным и наступательным оружием»[1005].

Неприятие перемен, нового «духа времени» наряду с возрастом усиливало тенденцию к своего рода «затворничеству», но она наталкивалась на присущее князю «искусство жить», умение находить нечто позитивное даже в самых трудных жизненных ситуациях.

Его по-прежнему интересовали достижения естественных наук, медицины и техники. Как и прежде, канцлер внимательно следит за всеми перипетиями европейской политики, основательно анализирует их, особенно в депешах своим дипломатам. Но он все более превращается из активного политика в резонера. Если раньше он был премьером на европейской политической сцене, то теперь ему все чаще достаются вторые роли. Было бы преувеличением говорить о параличе его политической воли, но во всяком случае какая-то заторможенность в его действиях очевидна. Так, на его глазах Пруссия из послушного союзника Австрийской империи трансформируется в опасного соперника. Во время политического кризиса 1840–1841 гг., когда воинственный коротышка Тьер грозил, что французские войска могут перейти Рейн, Меттерних искал пути к мирному решению. Что же касается Пруссии, то в ней неожиданно для него поднялась мощная националистическая волна, заставившая вспомнить 1813–1814 гг., время антинаполеоновской войны.