Князь Меттерних. Человек и политик

Пальмерстон шел на это крайне неохотно. Его сомнения и колебания рельефно отражались в частном письме Гренвиллу (21 июня 1839 г.): «Мы не знаем, что и сказать о конференции в Вене. Меттерних так слаб и робок, так хитер и слишком податлив влиянию России, и по природе своей склонен к обману, к сталкиванию одних с другими». С учетом этого конференция в Вене не сулит ничего хорошего. «Но, с другой стороны, — рассуждает Пальмерстон, — Россия, возможно, скорее согласится на конференцию здесь, чем в каком-либо ином месте, зная Меттерниха и полагаясь на то влияние, которое она на него имеет и которое ничуть не меньше реально из-за того, что он и Россия ненавидят друг друга и не доверяют друг другу»[959].

Французский поверенный в делах в Лондоне Буркенэ успокаивал Пальмерстона, опасавшегося российского влияния на ход работы планируемой конференции. Меттерних, по словам француза, будет настолько доволен созывом конференции в Вене, что «чувство это расположит его в пользу западных держав, что в вопросе, чуждом принципиальной политике и в котором к тому же австрийский интерес прямо противоположен русскому, Меттерних сам будет в Вене, более чем где-либо, под контролем австрийского общественного мнения; что, наконец, Вена представляет самый центральный пункт». «Доводы эти, — полагает С. С. Татищев, — убедили Пальмерстона»[960].

В Лондоне князь Эстерхази полностью удовлетворен ходом событий. Высоко оценивая собственную деятельность, австрийский посол утверждал, что он вполне заслужил военный орден «за то, что способствовал выбору Вены в качестве места конференции и водружения австрийского флага на дипломатических дискуссиях по восточной проблематике»[961].

Доволен и канцлер. Депеша посла от 29 июня покрыта на сей раз краткими, исполненными оптимизма замечаниями. Пальмерстона довольный Меттерних сравнивал с человеком, вставшим на ноги после смертельной болезни. «Редкий случай с великими грешниками»[962], — все же не мог удержаться от ехидного замечания князь.

В тот же день, 3 июля, в депеше, адресованной Аппоньи, он выражает свою уверенность в российской поддержке: «Не сомневайтесь в том, что между нами и Россией существует полное сходство во мнениях и желаниях; что мы искренне доверяем намерениям французского кабинета достигнуть согласия и действовать вместе с нами; что Англия пойдет с нами… Все это позволяет прийти к заключению, что поскольку три двора сошлись в мыслях, то им легко будет достигнуть соглашения, в чем я нисколько не сомневаюсь»[963].

Конечно, абсолютной уверенности насчет возможного поведения российского монарха у канцлера не было. Все же эволюция австро-российских отношений во второй половине 30-х гг. настраивала его на оптимистический лад. Быстро забылась попытка Меттерниха во время отсутствия Пальмерстона в Форин-офисе подтолкнуть Россию к многостороннему соглашению, разумеется, при австрийском посредничестве. Для этого он предлагал ознакомить «морские державы» с тайными статьями Мюнхенгрецкого документа. Натолкнувшись на твердую оппозицию России, князь не стал настаивать на своей идее и согласился, по его же собственным словам (как писал об этом Бруннов), «продолжать слыть в глазах Англии за обманутого или сообщника русской политики на Востоке»[964].