Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
Андрей:
— Что-то мне щас на столе прям мягко — принцесса на горошине.
Прапорщик Ракитянский забрел с огоньком папиросы:
— На столе прям спишь?
— Вы садитесь, товарищ прапорщик.
— А где спать-то будешь?
— Офицеры здесь. Пять кроватей вам щас привезу.
— Привезут, да?
— Ну да.
— А где их?
— Да вот стол туда. Это туда. Раз, два, три, четыре, пять.
Пойду, что ли, в траву лягу у курилки.
— Андрюх, пойдем, пойдем на воздух.
Здесь солдатик свернулся калачиком на шинели, свербят, сверлят душу кузнечики. Улегся и я.
В траве пахнет травой.
Парень, руки раскинув, ухом прильнул к земле. Слушает шепот земли.
Отстань, комаришко!
Адилов, усатый, с перебинтованной рукой — еще утром он трясся в поезде Дербент-Москва. Руку перебило лопастями машины. Оттаявший, рассказывает…
02.08.81.
Но есть в армии свои маленькие радости. Грибной дождь — мандраж стекол.
А между прочим, колючая проволока, когда на ней капельки висят, очень красива — бриллиантовое посверкивание.
Сидеть в проеме двери на табуретке и смотреть в дождь. Капельки барабанят по кончикам сапог, искорками опадая в асфальт.
— Гриша-Гриша, он же шутит с тобой, а ты всерьез. Гриша, ты живешь в слишком серьезном мире.
Андрюха ловит, как мух, капельки с крыши. Боксирует по ним. Сбивает ладонью в Григория, Григорий обороняется.
Прапор:
— Русланову видел. О, бля, старая. На лице шкура, как у крокодила. Две артистки ведут под руки, но поет. И этого, бля, косолапого тоже видел живого. Этого… Вицина. Вытаскивает из портфеля шляпу и бежит, бля. На стадионе видел. Здоровый! Пузо — во! Но сильнейший артист помер, бля. Как его? «Калину красную» играл… сильнейше играл.
03.08.81.
Мы избавились от Гриши. Это произошло как-то само собой. Просто комбат сегодня утром поставил его на другую работу. А нам, третьим, дал Попушу. Теперь Попуша ходит за едой, расторопный, смекалистый, тощий Попуша. И некого воспитывать, обучать «глубинам солдатского существования». Ушло от нас наше «чудовище». «Балбесина» наша. Гришя — задумчивый и медленный человечище.
Мне грустно.
04.08.81.
Карандаш! Мне срочно нужен карандаш!
Шмель спит в подсолнухе. Тихость.
Как он быстро растет, этот громадный, карий, с желтыми лепестками, покачивающийся на ветру глаз. Тревожно, тревожно, тревожно шумит листва. Ветер усиливается. Ветви вырываются из стволов. Ужасающиеся ветви. Покорные. Упрямые. Неподдающиеся. Ликующие. И покой уснувшего шмеля.
Во! Осыпают шорохом. Переживающая бурную жизнь веток, снизу вглядывающаяся сквозь их метание в тучи, вздрагивающая трава. Трава бесшумна, безъязыка. И оттого еще трагичней ее немое страдание.
Шмель спит…
05.08.81.
Бинтую руку Адилычу. Он отрывает старый накровавившийся бинт. Дует, свистит.
— Да-а, руку я себе сделал крупно.
Бинтую прямо в ПТО — громадный амбар, обитый железом. Рядом, на подаче воздуха, свистит дырявый шланг. Сотрясается сварочный аппарат, и слепит глаза сварка. (Боба, «вор» — сварщик.)
Адилов рассказывает (усатый, рыжеусый, волосатая грудь, неподшитая хэбэшка, вымазанная побелкой и маслом, расстегнута). Пыльно. Бурые лица.
— Да-а, на мне следы свои она (армия) оставит. Одна только последняя самоволка вот. (Гладит указательным, рассеченным давним шрамом пальцем багровый рубец под бровью у виска.)
Адилов, Адилов, Адилов. Буйный, жестокий, неудержимый, гордый, по-своему очень честный, подчас самоотверженный, даже добрый, но уж точно безалаберный и не прижимистый. Мастер — золотые руки. Он живет, тревожно реагируя на все вокруг творящееся, и рвется душа его участвовать в этом во всем творящемся вокруг. Оттого и влипает он в истории, и расхлебывает свои и чужие заварухи, что слишком живой, быть может, и податливый на приманки жизни. Слишком откликающийся на блеск запретной искры. Слишком, слишком, слишком — с лишком дано духа ему, уйма энергии — с лишком.
Нагиев прошел:
— Пиши, Никита, о моих делах пиши. Брат, пиши. Слишком хуевые они последнее время. «У нас прапорщики», пиши, «как волки», — это тоже пиши, пиши, брат.
Слушаем первую симфонию Шостаковича. Закат. Андрюха развалился на топчане, разломанный приемничек с присвистами. Батарейки подвязаны к нему изолентой (фа мажор, Артуро Тосканини). Удивительно покойны в желтом сиянии гроздья березовых листьев. И то взвихренная, то прозрачная, нежная, то расталкивающая, словно локтями все и всех, игривая, шутейная, размашистая, то грустная, пронзительно грустная мелодия. Мелодия…