Начало Руси. 750–1200

Опасности семейной жизни (т. е. жизни с женщиной), как и ее искушения, не обязательно представляли исключительно в сексуальном плане, а жертвами этой жизни могли быть не одни только монахи. Автор сатирического обращения к князю, известный под именем Даниила Заточника, приводит набор общих мест несколько иного рода. Следует ли ему пытаться поправить свои дела женитьбой на богатой женщине?

«… не мужь в мужех, иже кимъ своя жена владѣетъ То лѣпше ми волъ буръ вести в домъ свой, нѣже зла жена поняти: волъ бо ни молвить, ни зла мыслить; а зла жена бьема бѣсится, а кротима высится Послушайте, жены, слова Павла апостола, глаголюща: [Христосъ] есть глава церкви, а мужь женѣ своей [ср. Послание Ефесянам 5:23] Лутче есть утлѣ лоде ездѣти, нежели злѣ женѣ тайны повѣдати: утла лодиа порты помочит, а злая жена всю жизнь мужа своего погубить».[664]

Здесь, в более пышной и цветистой форме, снова звучит наставление Мономаха сыновьям: «не дайте имъ надъ собою власти».

Влюбленная женщина, будь она женой или матерью, мешает мужчине сделаться монахом; жена, которая мужем «владеет», не дает мужчине быть мужчиной. Словом, женщины предстают в довольно неблагоприятном свете. В довершение картины, женщина, обладающая физической силой или умом, не воспринималась как женщина вообще. Мать Феодосия «бѣ бо и тѣлъмь крѣпъка и сильна, яко же и мужь; аще бо кто и не видѣвъ ея, ти слышааше ю бесѣдующю, то начьняше мьнѣти мужа ю суща». В притче, пересказанной Кириллом Туровским в середине XII в., царскую дочь хвалят как «мужеумну».[665]

Те редкие голоса женщин, которые наделены положительными качествами — это, как правило, голоса женщин в горе, в них звучит совсем не властность, а преданность, когда мужчина, объект привязанности, недосягаем; это голоса осиротевших женщин. В 1096 г. Изяслав, сын Владимира Мономаха, пал в битве с Олегом Святославичем. Владимир пишет Олегу, что сам он утешится в Боге, но что его не названная по имени сноха станет горевать, «акы горлица».[666] В «Слове о полку Игореве» безымянная жена героя рыдает о муже, молит силы природы (а не Бога) вернуть его целым и невредимым. Трижды она просит ветер («О вѣтрѣ вѣтрило! Чему, господине, насильно вѣеши?»), персонифицированную реку («О, Днепре Словутицю!») и солнце («Свѣтлое и тресвѣтлое слънце!… Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вой?»).[667] Здесь, в ритуальном женском плаче, могли свободно смешиваться христианские и языческие традиции. Проповедь Кирилла Туровского сопровождает заимствованную у отцов церкви тему — плач Марии у Креста таким же обращением к стихиям: «Тварь съболѣзнуеть ми, Сыну… И хотѣла бых с тобою умрѣти… Ныня моего чаяния, радости же и веселия, Сына и Бога лишена бых… Слышите, небеса и море с землею, внушайте моих сльз рыдание».[668]