Начало Руси. 750–1200

На разнообразие эквивалентов обмена указывает словарь. Гривна и в самом деле означала определенную единицу веса металла, но векша, веверица, куна представляли собой виды меха (беличьи и куньи шкурки). И хотя меха, несомненно, использовались в роли денег, эти слова сделались обозначением не столько конкретных предметов, сколько взаимосвязанных величин. Так, 1 гривна равнялась 20 ногатам, или 25 (а с начала XII в. — 50) кунам, или 50 резанам, или 150 веверицам. Картина запутывается из-за того, что существовали некоторые различия — в зависимости от местности и периода — в весе серебряных слитков. Большинство киевских слитков весило примерно по 155–165 грамм, что, вероятно, было связано с византийским полулитроном (около 164 грамм). Но «гривна серебра» правовых текстов — это, скорее всего, «северная» (или «тяжелая») гривна: самые крупные слитки весили до 196–205 грамм и, возможно, соотносились с полуфунтом (около 205 грамм). В XII в. «новая гривна» (или «гривна новых кун») составляла четверть «гривны серебра», т. е. по весу равнялась примерно 51 грамму серебра. Кроме металлов и мехов в роли денег могли выступать многие другие предметы. При этом желательно было, чтобы эти предметы отличались долговечностью, транспортабельностью, легко воспроизводились. Таким условиям отвечали стеклянные бусины, и, вероятно, шиферные пряслица.[633]

Новгородские кредиторы были памятливы: «От Жировита къ Стоянови. Како ты у мене и чьстьное дрѣво възъмъ и вевериць ми не присълещи, то девятое лето».[634] Несомненно, распространение грамотности способствовало этому. Задержки с уплатой долга не помогали отделаться от кредитора, неплатежеспособность не служила оправданием, а клятва на кресте (впервые упоминаемая здесь в связи с внутренними финансовыми отношениями) не являлась единственной гарантией. Если должник не располагал средствами, то рассчитаться с долгом заставляли поручителя, если надо — то и силой. Жировит продолжает: «А не присълещи ми полупяты гривьны, а хоцу ти вырути въ тя луцынаго новъгорожянина». Не удивительно, что такие методы могли повлечь за собой дальнейшие споры: «Отъ Судише къ Нажиру. Се Жядъке пославъ ябетника дова, и пограбила мя въ братни долгь. А я [не п]оруцене Жядку. А възборони ему, оти не п[осл]е на мя опас[а]…».[635]