Начало Руси. 750–1200

На самом деле двадцатилетнее правление Святополка оставило глубокий след в истории. Рубеж XI и XII вв. стал временем появления на Руси той политической культуры, которая скоро стала восприниматься как окончательная модель. Когда впоследствии на Руси оглядывались назад в поисках общих принципов и политических приемов, обеспечивающих надежный порядок, безопасность и процветание, то редко извлекали на свет Божий формулу «единовластия». Вместо этого в политическом дискурсе подчеркивалась важность коллективных действий, совместной заботы о судьбе земель, единства правящего рода, взаимных обязательств, освященных крестоцелованием. Идеи, еще нечетко выраженные в завещании Ярослава, начали более определенно оформляться в культе Бориса и Глеба, получили развитие на страницах «Повести временных лет», ярко проявились на съезде в Любече в 1097 г. и были подкреплены на серии княжеских сборов и в совместных начинаниях, имевших место в последующие годы. В этом смысле более красноречивым и дающим больше пищи для размышлений кажется перечень не героев эпохи, а ее злодеев: Святополк Владимирович «Окаянный», Всеслав Полоцкий по прозвищу «Волк» или «Волхв», Олег Святославич, прозванный «Гориславичем». Их злодейство состояло не в том, что они противостояли подлинным героям, и даже не в том, что они совершили великие преступления (пожалуй, кроме Святополка Владимировича). Их считали злодеями потому, что они были виновны в нарушении основ политического порядка, самой сути политического устройства земель русов — они посягнули на братское единство и сплоченность.

Вот здесь и лежат корни стойких заблуждений. Любечский съезд оказался чрезвычайно плодотворным. На нем была выработана схема, позволявшая мирно сосуществовать князьям ближнего круга в районе среднего течения Днепра, а также разрешать споры между князьями все более расширяющегося внешнего круга, которые сидели на западных и северо-восточных землях. Благодаря этой встрече старшие князья наконец смогли справиться с одолевавшими их половцами и обезопасить границы со степью. Еще одним ее следствием стал синтез династических обычаев с плодами тактических импровизаций и практикой христианской церкви. Но все же Любечский съезд, как и завещание Ярослава, представлял собой отклик на текущий момент, а не «конституционные» устои династии. Это был способ справиться с трудностями, опыт временной политики сдерживания, но как только династия расширилась еще немного, выработанная в Любече схема оказалась не столь уже всеобъемлющей и дальновидной. И если интерес к единству, быть может, еще сохранялся, то единства интересов, пожалуй, уже не было.

Очерк политической истории конца XI в. может показаться мучительно сложным, но это еще сама простота в сравнении с тем, что получилось бы при попытке проследить настолько же подробно все нити политических переплетений последующего времени. К счастью, нет нужды повторять проделанный опыт. Новое интереснее, чем повторения старого, а к тому же есть и более важные предметы для размышлений. Определенные нормы политической культуры уже установились, и поэтому то, что было рассказано в этой главе, можно рассматривать как образец при оценке дальнейших событий. В течение XII в. династическое древо стало гораздо более ветвистым и раскидистым, но отдельные ветви рода в большем или меньшем масштабе воспроизводили и применяли основные образцы взаимодействия, выработанные сыновьями и внуками Ярослава.