Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

В январе 1740 г. возникло следствие о взятке в два ведра вина и двух гусей, которую будто бы дали трое служивых московского батальона капитану Ивану Изъединову, чтобы избежать штрафа за драку. Капитан подношение отрицал и был готов «очиститься присягою», но государыня не стала позорить ветеранов-гвардейцев и велела «уничтожить» дело.[1065] Но с неисправимыми преступниками она поступала сурово. В 1736 г. солдат Фёдор Дирин, возвращаясь с караула в Адмиралтействе, ухитрился украсть пудовую свинцовую плиту и спрятал её, «завертев в постелю». Солдат оказался рецидивистом — в прошлом году украл у товарища рубашку, затем клещи и молот с наковальней из кузницы, а до того загулял в отпуске на целых пять лет! Суд не нашёл смягчающих обстоятельств, и государыня не пожалела вора: 14 июля гвардеец был повешен.[1066] Приговорила Анна к смерти и взяточника, поручика Матвея Дубровина, в качестве милости разрешив его «от бесчестной смерти уволить, а вместо того расстрелять».[1067] Но она вошла в положение преображенского штаб-лекаря, убившего напавшего на него грабителя, и признала невольного убийцу невиновным.

С годами Анна стала менее прилежна к делам, и вопросы решали уже кабинет-министры; так, в 1738 г. они сделали подпоручиком обиженного своим непроизводством при отставке преображенского каптенармуса Адриана Кузнецова; отпускали гвардейских солдат и унтер-офицеров «в домы» и представили в подпоручики трёх капралов; они же решали, кого из гвардейцев определить в рижские гарнизонные полки «на вакансии в штаб- и обер-офицеры».[1068] Подписи кабинет-министров Остермана и Черкасского стоят под резолюцией о битье кнутом и отправке в Выборгский гарнизон семёновского солдата Ивана Семёнова за попытку побега и изготовление фальшивого паспорта. Они же решили 15 октября 1740 г. повесить неисправимого вора, солдата из ямщиков Сидора Шалина; в это время Анна Иоанновна уже находилась на смертном одре.[1069]

Конечно, доклады по полкам и соответствующие предложения «сочинялись» министрами или гвардейским начальством, которое при пополнении частей рядовыми иногда могло обходиться и без высочайшей санкции. Но Анна властно вмешивалась в дела: на докладе А. И. Ушакова от 25 апреля 1740 г. о количестве мушкетёров и гренадеров в Семёновском полку она наложила резолюцию: «Без докладу впред на убылые места не записывать».[1070] Государыня не всегда «штамповала» поданные ей бумаги — в августе 1740 г. она повелела произвести в том же полку в прапорщики не представленного к повышению сержанта Василия Соковнина, а его сослуживца Михаила Сабурова как побывавшего на войне; в других случаях она не объясняла сделанных ею замен. «…на Обухова место произвесть Николая Самарина, на место князь Александра Голицына Григорья Темирязева», — собственноручно написала Анна, утверждая приказ о переводе на «убылые места» по Преображенскому полку 31 января 1739 г.[1071] Списки новых солдат, принятых в гвардию по итогам дворянских смотров, министры Кабинета несли ей на утверждение; так, Анна лично определила в солдаты гвардии будущего знаменитого полководца П. А. Румянцева. В августе 1740 г., вернувшись из Петергофа, Анна обратила внимание, что солдаты небрежно счищают кору с пригнанных по Неве для строительства казарм брёвен, и распорядилась не «засаривать» реку.[1072]