Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

За сотни и тысячи вёрст от Петербурга воеводы и прочие должностные лица становились совершенно неуправляемыми. Единственная за всю «эпоху дворцовых переворотов» сенатская ревизия графа А. А. Матвеева вскрыла по центральным провинциям огромные «упущения казённых доимков» (170 тыс. рублей только по одной Владимирской провинции), бездействие судов и произвол «особых нравом» начальников.[1081] «Непостижимые воровства и похищения не токмо казённых, но и подушных сборов деньгами от камериров, комиссаров и от подьячих здешних я нашёл, при которых по указам порядочных приходных и расходных книг здесь у них отнюдь не было, кроме валяющихся гнилых и непорядочных записок по лоскуткам», — такой увидел Матвеев реальность новых учреждений.[1082] Их чиновники сами перешли в наступление — обвинили комиссию в «неправедном суде»; в борьбе с ними ревизор быстро изнемог и уже в марте 1727 г. стал просить об отставке.

Но даже законопослушное начальство не могло реально контролировать повседневную жизнь населения. Значительная часть подданных «регулярной» империи жила будто бы в ином мире (иногда — в прямом смысле: в надёжно укрытых от воевод и духовенства скитах и общинах) со своими традициями, законами и авторитетами. Пока в Петербурге менялись цари и министры, в этом мире кипели свои страсти и заключались свои союзы — например, «между Андреем Дионисьевичем (главой старообрядческой Выговской пустыни. — И.К.) и Фёдором Калинтьевичем, настоятелем ярославских стран; от страны же Польская почтеннейшим настоятелем Егнатием Трофимовым учинён вечный мир в лето 1727 августа 5 дня», упоминаемые в одном из раскольничьих сочинений XVIII в.[1083]

Отсутствие кадров усугублялось колоссальными расстояниями, где связь между редкими ячейками административной сети осуществляла целая армия курьеров. Их число (2 217 унтер-офицеров и солдат), приведённое Кириловым, хотя и равно количеству всех провинциальных служащих, но явно занижено, поскольку автор не даёт сведений по нескольким губерниям (Казанской, Астраханской, Архангельской) и, возможно, включает в перечень только «штатных» лиц, занятых на этой службе. В 1732 г. Сенат полагал, что необходимо привлечь к этой деятельности ещё 4 038 человек, чтобы с прежними они составили 5488 рассыльщиков, необходимых для работы государственной машины.[1084] На деле к фельдъегерской работе привлекалось огромное количество всякого служилого люда, прежде всего гвардейские и армейские солдаты и офицеры. Жизнь многих из них так и проходила на бесконечных дорогах империи, где некоторые гонцы навсегда пропадали «безвестно».[1085]

Только из одного дела о рассылке императорского указа от 7 сентября 1727 г. о «неслушании» никаких распоряжений Меншикова следует, что 3 345 печатных распоряжений об этом повезли во все концы страны сотни курьеров: несколько десятков из Санкт-Петербурга, а остальные — из Москвы и других губернских центров. На доставку даже столь важных бумаг в старую столицу требовалась неделя (прибыли 16 сентября); а на окраины европейской России они приходили примерно через месяц: в Симбирске указ был получен 3 октября, на Дону — 7 октября, в Уфе — 8 октября. С уведомлением о получении местные власти не торопились и отправляли рапорты с ближайшей оказией. В данном случае такие расписки пришли в Петербург через два месяца (из Уфы и Симбирска — 9 декабря 1727 г.), когда сам светлейший князь давно уже находился в ссылке и исполнение указа потеряло всякий смысл.[1086]