![Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/3/8/5/2/3/sholohov-estetika-i-mirovozzrenie-litres-download.jpg)
Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]
- Автор: Костин Евгений Александрович
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-077-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]». Краткое содержание книги:
В новой работе автор демонстрирует художественно-мировоззренческое единство творчества М.А. Шолохова. Впервые в литературоведении воссоздается объемная и богатая картина эстетики писателя в целом. Читатель, может быть, неожиданно для себя увидит нового Шолохова: писателя со сложной картиной мира, художественно изощренного, удивительно правдивого и истинно народного.
Идеал, гуманизм, оригинальная философская мысль писателя, эстетические категории трагического, катарсиса, комического, хронотопа и ряд других анализируются в книге Е.А. Костина. Особый интерес представляют рассмотренные исследователем острые вопросы революции 1917 года в связи с развитием русской цивилизации в XX веке.
Книга выходит в юбилейный для писателя год (115 лет со времени рождения) и предназначена для самых широких слоев читателей, которых продолжают заботить судьбы России и ее культуры сегодня.
Эти элементы балагурства, скоморошничанья, присущие и Лопахину, и Копытовскому, и безвестному подносчику боеприпасов, безусловно, не отрицают высокопатетическое звучание трагических эпизодов романа, но расширяют его жанровую природу, придают объемность видению и постижению мира, по-своему оттеняют правдивость воссозданного шолоховским пером состояния народной души в годы войны.
– «Все поле впереди и сзади окопов было, словно язвами, покрыто желтыми, круглыми, различной величины воронками, окаймленными спекшейся землей. Косые просеки, проделанные в саду бомбами и загроможденные поваленными расщепленными деревьями, обнажали ранее сокрытые ветвями стены и крыши хуторских домов, и все вокруг выглядело теперь необычно: ново, дико и незнакомо. Неподалеку от окопа Звягинцева зияла крупная воронка, у самого бруствера лежало до половины засыпанное землей, погнутое и отсвечивавшее рваными металлическими краями хвостовое оперение небольшой бомбы. Но почти всюду над стрелковыми ячейками уже курился сладкий махорочный дымок, слышались голоса бойцов, а из пулеметного гнезда, оборудованного в старой, полуразрушенной силосной яме, доносился чей-то подрагивавший веселый голос, прерываемый взрывами такого дружного, но приглушенного хохота, что Лопахин, проходя мимо, улыбнулся, подумал: «Вот чертов народ, какой неистребимый! Бомбили так, что за малым вверх ногами их не ставили, а утихло, – они и ржут, как стоялые жеребцы…» [7, 109-110]
Мы взяли данную сцену из романа, так как в ней отчетливо видны принципиальные черты смехового мира Шолохова, Этот мир, после боя, действительно становится «диким, кромешным, адовым», противоположным прежнему миру («все вокруг выглядело теперь необычно: ново, дико и незнакомо»), сами действующие герои тоже как бы поменяли свой знак на иной («чертов народ»), но его обживание, превращение в нормальный, по возможности, мир начинается со смеха, с «ржания». Норма возвращается миру через смех, через пародирование страшного, невыносимо тяжелого. Ведь над чем смеются бойцы? – «Знакомый голос сержанта Никифорова, высокий, плачущий от смеха, закончил:
– … Гляжу, а он раком стоит, головой мотает и спрашивает у меня: «Федя, меня не убило?..» А глаза у него, ну прямо по кулаку, на лоб вылезли, и пареной репой от него пахнет… Он со страху-то, видно, того…» [7, 110]
В этом пародировании пережитого ужаса через смех сохраняет себя истинно человеческое начало, хотя оно выступает и должно, очевидно, во многом выступать в облике вульгарного, грубого. Грань, переходимая ежеминутно, – между жизнью и смертью, бытием и уничтожением, распахивает возможности перед смехом, одновременно снимая с него запреты прежнего юмора. Скажем, в первых, предвоенных главах романа смех (эпизод разговора Александра Стрельцова с Серафимой Петровной, к примеру) носит мягкий, иронический характер, он не обидчив для говорящих.
Иным предстает смех «кромешного» мира войны. Вот Лопахин разговаривает с Копытовским: «Там есть одна доярка, Глаша, что, если бы не война, – я согласился бы с ней всю жизнь под коровьим брюхом сидеть и за дойки дергать.
Прищурив глаза, закрывая черной ладонью рот, Копытовский спросил прерывающимся от смеха голосом:
– За чьи дойки-то?» [7, 105].
Таких, скажем так – «нескромных» мест, в «Они сражались за Родину» предостаточно [21]. Но и в «Тихом Доне» и в «Поднятой целине» мы встречаемся с подобным явлением, которое чаще всего обнаруживает себя в пограничных ситуациях жизни героев или целой группы людей.
Потешничанье, скоморошничанье, анекдоты и соленые словечки, байки и побасенки – всем этим щедро усыпан текст «Они сражались за Родину». Не случайно А. Вюрсмер упоминает в своем отклике на главы из романа предисловие к французскому изданию «Они сражались за Родину», написанное Жаном Каталой. Он приводит слова Ж. Каталы, что комизм этой книги напоминает «смех в духе Рабле» [22, 158].
Стихия комического является для Шолохова исключительно естественной, он чувствует себя в ней свободно, легко. В неоднородном по своей стилистике романе о войне, в первых главах которого ощущается какая-то сдавленность голоса художника, появляются непривычные для него обороты и интонации («Еще бы пяток таких красавцев, и уха обеспечена! Да какая уха!» – с восторгом думал Александр Михайлович, снова наживляя и забрасывая удочку» – [7, 35]), там, где повествуется о грозных и трагических событиях тяжкого лета 1942 года и о комических перипетиях прошлой и настоящей жизни бойцов героического полка, шолоховская кисть с прежней мощью, широко, невзирая на частности, выписывает состояние народной души.