Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Гибель Григория Мелехова, да, по существу, и Андрея Соколова – не нравственное указание на невозможность пройти по дороге туда, откуда не возвращаются, она носит онтологический характер. С одной стороны, бытие проверяет человеческую природу на прочность в самом высоком регистре – да и то, стоило ли заваривать всю эту историю с человеческой цивилизацией и культурой, не зная, выдержит ли это сам субъект? Но одновременно данные примеры свидетельствуют об очередном обретении среди людей таких индивидов, которые могут противостоять безумию фатальных исторических обстоятельств ценой своей жизни. И это не так мало, особенно для русской жизни.

Привычным образом западная мысль упрекала русский способ жизнедеятельности в отсутствии того прометейства, которое, казалось, единолично принадлежит западной цивилизации. Да и по правде сказать, еще исторически недавно только ею и определялась та пассионарность человеческой природы, порождавшая не только античных героев, но и крестоносцев, конкистадоров, мореплавателей, людей эпохи Возрождения, раннего предпринимательства, Реформации, первых революций («свобода, равенство и братство») – именно в первенство в этих процессах и уверовало мессианское западное сознание. России оставались некие цивилизационные задворки в этом смысле.

Конечно, в Европе помнили Петра, помнили чудо-богатырей Суворова, переходящих через Альпы, помнили унижение Европы в лице Наполеона, не могли забыть мощнейшую волну влияния русской революции на весь мир в плане преображения социальной реальности, несмотря на все ужасы форм ее совершения, наконец, она (европейская заносчивость) так окончательно и не пришла в себя от русского Ренессанса ХIХ века с Толстым, Достоевским и Чеховым во главе. Но все это считалось (и считается до сих пор, добавим мы) неверным и слабым – варварским – отражением прометейства западного человека.

Но вот что делать с тем страшным и странным с точки зрения западной методологии – российским опытом ХХ века, когда трагическая жертвенность людей стала для России обыденным фактом и легла в основу тех побед, которые были одержаны русскими в войнах прошлого столетия. Автор этих заметок как-то замечал в других своих работах, что замалчивание и искажение итогов второй мировой войны для западного сознания в целом – это не идеологическая акция, не аберрация памяти, но метафизический акт забывания (процесс психологического подавления и выталкивания вглубь сознания) того факта, что впервые в истории развития европейской (мировой) цивилизации Россия взяла вверх над западным мессианством по самому главному разряду – по пассионарности и трагическому прометейству человека, представленного, к тому же, в угрожающем (для Запада) массовом виде.

Андрей Соколов – воплощение Прометея в современности прошедшего века: это новая матрица человеческой субъективности, которую никак не могут принять идеологи западного лидерства.