Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

На той ступени развития человеческого субъекта и самой культуры нельзя было понять (создать), не разрушив (разложив на элементы и части). Это «разложение» на элементы не могло не нести в себе стихии пародирования, высмеивания, ибо для античного сознания, во многом имеющего общее начало с мифологическими представлениями, «непознанное», не созидающее – достойно отторжения, неприятия. Не случайно, как пишет исследователь, «комическое» направлялось только на «серьезное» и «подлинное», преимущественно на мистериальное» [9, 284].

Эта ориентация комического на серьезное, существенное в жизни открывает истинную причину поистине ее бессмертной сути в искусстве, когда оно при поразительном (намного большем, чем у иных эстетических категорий) многообразии форм своего художественного осуществления не растворяет свое специфическое познавательное ядро.

Заметим также, что изначальная, как бы мифологическая оппозиционность в своем свернутом виде присутствует в общих структурах мышления каждого народа – это убедительно показывают исследования этнографов, психологов, лингвистов. Об этом рассуждал и Гегель, анализируя взаимосоотносимость трагического и комического в искусстве: «Более глубокое опосредование трагического и комического отношения к миру, образующее новое целое, состоит не в том, что эти противоположности существуют рядом или переходят друг в друга, а в том, что они выравниваются, обоюдно притупляясь. Субъективность, вместо того чтобы действовать в соответствии с комической превратностью, наполняется серьезностью более прочных отношений и устойчивых характеров, тогда как трагическая твердость воли и глубина коллизий настолько смягчаются и сглаживаются, что дело в конце концов может дойти до примирения интересов и гармонического единения целей и индивидов. В такого рода замысле – почва для возникновения в первую очередь современной драмы. Глубина этого принципа состоит в созерцании того, что, вопреки различиям и конфликтам между интересами, страстями и характерами, благодаря действиям людей все же может быть достигнута гармоническая внутри себя действительность» [10, 583].

Сходные идеи на материале древнерусской литературы высказывал Д.Лихачев. Существенно, что, обращаясь к смеховому миру Древней Руси, анализируя разнообразные особенности этой «кромешной» действительности, он характеризует его как «мировоззрение». Он пишет: «Существо смеха связано с раздвоением. Смех открывает в одном другое – не соответствующее, в высоком – низкое, в духовном – материальное, в торжественном – будничное, в обнадеживающем – разочаровывающее. Смех делит мир надвое, создает бесконечное количество двойников, создает смеховую «тень» действительности, раскалывает эту действительность» [11, 45].

Эта амбивалентность эстетической категории комического, выступающей как форма познания жизни, с особой силой выявляется при анализе художественного творчества выдающихся деятелей искусства, которые обладают способностью аккумулировать этнотрадицию, в том числе в области реализации комического. М. Бахтин писал об этом: «Выясняется, что всякий действительно существенный шаг вперед сопровождается возвратом к началу («изначальность»), точнее, к обновлению начала. Идти вперед может только память, а не забвение. Память возвращается к началу и обновляет его» [12, 256]. Ирония, гротеск, насмешка – это явления, в основном, культуры нового времени, когда развившаяся субъективность человека позволила увидеть себя и свое отношение к миру в гораздо более опосредованном контексте, чем прежде.