Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

И в смехе Шолохов идет от родового начала, так как он показывает человека смеющимся от лица как бы всего народа. Шолоховский смех не индивидуализирован так, как это привычно для развитой литературы. Смех его героев объединяет их в чувстве своей правоты и уверенности в осмеивании всего ложного и неполноценного в бытии. И прав М. Бахтин, – что имеет прямое отношение к сути шолоховского творчества: «Живое ощущение народом своего коллективного исторического бессмертия составляет самое ядро всей системы народно-праздничных образов» [17, 351].

Важен вопрос об идеологической направленности (опять-таки оговоримся, что семантически речь идет не о догматах того или иного рода, но о сфере идеальных представлений человека) смеха Шолохова. Он, этот тип смеха, связан с системой идеалов писателя, с утверждением в его творчестве (и через него, собственно!) нового общества, нового типа человеческих отношений, нового человека. Этот человек всеми своими корнями связан с народным мировоззрением, с народной философией, народной эстетикой; от этого та удивительная трезвость смеха писателя, его открытость и перспектива, какие мы обнаруживаем в произведениях Шолохова. Здесь же дополним и уточним весь этот ряд коннотаций – «новое общество», «новый человек» и им подобные выражения. Автор понимает это не в духе плоского и мировоззренчески ограниченного коммунистического постулата об «уничтожении» прежнего мира и прежнего человека и создании на «чистом месте» – на известных идейных основаниях и под известным руководством – новой социальной структуры и новой ее единицы – человека.

Понятно, и Шолохов это доказывает убедительнее, чем какойлибо иной писатель русской литературы прошлого века, что прежняя Россия и русский человек, созданный в пределах Российской империи, никуда не исчезли, а продолжили жить и воплощать себя в СССР в культуре, прежде всего, образовании, сохранили психологию индивидуализированного сознания и т.д. И все это, невзирая на избыточное давление со стороны пролетарского государства и идеологических догматов, да и прямых репрессий. Но то, что «старая» страна и культура никуда не пропали, показывает жизнь сегодняшней России, которая обоснованно продолжает, хотя бы и через перерыв, – историю Руси–России–СССР в их целостности и единстве.

Но вместе с тем, очевидно, что запуск, ввод в исторический процесс России ХХ века громадной массы людей, находившихся прежде на периферии жизни, – всех этих Платонов Каратаевых и Тихонов Щербатых, условно говоря, – не может не восприниматься как новый исторический этап в развитии мировой цивилизации (см. об этом подробнее главу «Русская революция и русская литература»). Соответственно, и субъект этой новой исторической реальности не мог не стать новым, тоже во многом неизвестным прежней социальной и культурной традиции. Более того, заметим, что определенного рода набор идеальных представлений и требований к этому обществу и к этому человеку стал одной из прометейских попыток изменения природы человеческой цивилизации за последние два века. И это не может не учитываться, как громадный, новаторский вклад русского народа в общемировую культуру. Шолохов писал и думал именно об этом.