Князь Меттерних. Человек и политик

Чтобы остановить Россию и обеспечить туркам пристойный мир, Меттерних загорелся идеей сколотить четверной союз: Австрия, Англия, Франция и Пруссия. Вспышку оптимизма у князя подкрепляет временное взаимопонимание с Англией, озабоченной чрезмерным, на ее взгляд, усилением России. Возникает идея европейской мирной конференции. Канцлер, как всегда, готов взять на себя роль посредника.

Играть эту роль непросто. Необходимо понять позиции всех сторон, а это немыслимо без максимума информации. Между тем столица на берегах Невы по-прежнему для Меттерниха окутана туманами. После высылки Лебцельтерна не удавалось найти ему равноценную замену. И вот в начале 1829 г. Меттерних направляет в Петербург одного из лучших своих дипломатов, графа Ш. Л. Фикельмона, с особой долгосрочной миссией: попытаться придать новый импульс австро-российским отношениям. Канцлер высоко ценил Фикельмона, тот считался его фаворитом. Русский брак (женой графа была дочь Е. М. Хитрово Долли Тизенгаузен) должен был облегчить послу доступ в светское общество Петербурга.

Среди поставленных перед ним задач выделялась такая: «Вам надлежит выяснить наиболее полно основы, на которых покоится мысль императора Николая, направление его ума, масштаб его планов и сумму средств, кои он мог бы или хотел бы использовать для их осуществления»[684]. «Нам, — настоятельно подчеркивал канцлер, — крайне важно распознать всю глубину мыслей российского императора в столь трудный для него и опасный для всего мира момент»[685].

Меттерниха беспокоит, что Николай I отошел от европейской ориентации своего старшего брата. В депеше австрийскому послу в Лондоне князю П. Эстерхази канцлер констатирует, что политика Николая I «чисто русская». «Она может быть хорошей или плохой для его империи, но она не будет европейской»[686]. Вскоре Меттерних в послании тому же Эстерхази сравнивает Россию с большой импозантной декорацией, европейской лишь с внешней стороны. И в инструкции Фикельмону, говоря о царе, Меттерних отмечает, что «его поведение, как и его язык, имеют окраску исключительно русскую и независимую от общего интереса»[687].

Тот «дар к счастью», который был присущ характеру князя, побуждал его искать нечто положительное даже в самой неблагоприятной ситуации. Об этом свидетельствует и его оценка последствий Адрианопольского мира (14 сентября 1829 г.), которым завершилась русско-турецкая война. С одной стороны, австрийского канцлера тревожит усиление России, угроза полного распада турецкого государства: «Зло свершилось; потери невосполнимы; существование Оттоманской империи стало проблематичным, и нет державы более заинтересованной, чем Австрия, в сохранении того, что осталось от этой империи»[688]. Те, кто стремится к ее разрушению, действуют на руку «политическому либерализму».

Но в то же время Европа находится в ситуации, подобной той, в какой оказывается человек, вышедший из большого загула. Настал час подведения итогов, учета ошибок. Его нельзя упустить, иначе совершенные ошибки уйдут в прошлое и будут сделаны новые. В этой связи, подчеркивает Меттерних в депеше, адресованной Эстерхази, чрезвычайно важно, как поведет себя британский кабинет. «Немыслимо, — предостерегает канцлер, — чтобы этот кабинет в своих собственных национальных интересах не осознал то, что, на наш взгляд, является совершенно обязательным»[689]. Далее сказываются убеждения князя в циклическом ходе событий. Было сделано очень много зла, теперь наступает новый цикл, когда требуется нечто позитивное.