Князь Меттерних. Человек и политик

Во многом благодаря дипломатическому искусству Меттерниха Австрия стала играть в Европе такую роль, которая не соответствовала ее реальным возможностям (военным, финансовым, экономическим). Даже Србик сравнивал меттерниховскую Австрию с Испанией Филиппа II. За внешнеполитический блеск приходилось расплачиваться перенапряжением сил и ресурсов страны. Это усугублялось внутриполитическим иммобилизмом, отказом от политических, социально-экономических и национальных реформ. Борьба с либеральными и национальными движениями связывала воедино внешнюю и внутреннюю политику Меттерниха, противопоставляя его «систему» все более набиравшим силу ведущим тенденциям того времени.

«Что стало с талантами Меттерниха, с его умом?»[693] — вопрошала Доротея Ливен в письме Грею, написанном в последний день 1828 г. Но «кучер Европы» выпустил вожжи из рук не потому, что поглупел или утратил навыки дипломатического мастерства. Он вступил в ту полосу своей жизни, которая характеризовалась обострением противоречий между его образом мыслей, его политикой и «духом времени». При всех своих просчетах и ошибках он сопротивлялся ему весьма упорно и нередко весьма искусно. Его политика давала наибольший эффект, пока на европейской арене доминировали относительно общие принципы и ценности (легитимистско-аристократические), пока дипломатия носила преимущественно кабинетный характер.

Для настроения канцлера на исходе третьего десятилетия XIX в. показательно его письмо от 10 февраля 1829 г. сыну Виктору, которому оставалось жить менее года. Князь даже рассуждает о возможности своего ухода с политической арены. Конечно, заманчиво избавиться от груза политических проблем. Может найтись и преемник. Но в эпоху великого кризиса смена караула не пройдет безболезненно. Кризис чреват непредсказуемыми, не поддающимися учету последствиями, возникает угроза крайнего беспорядка. Поэтому, пишет князь сыну, «мне не остается ничего другого, как нести самое тяжкое бремя, какое только может выдержать человек… у меня есть чувство долга, как у генерала, который умирает на поле битвы. Эта битва важна, она из тех, что предопределяют будущее не только империи, но и социального порядка в целом»[694]. Наряду с обычными позерством и самолюбованием в этих словах отражаются и накопившиеся за два десятилетия пребывания в государственной канцелярии усталость, разочарования и ставшее почти постоянным чувство тревоги.