Начало Руси. 750–1200

Много это или мало? Ответ, как и определение длины куска веревки, зависит от того, с чем сравнивать. Для новообращенных русов, сознававших свое недавнее «невежество» и понимавших, как драгоценны и хрупки их островки веры, окруженные морем язычества, этих книг, очевидно, было достаточно. Это в целом сравнимо с кругом чтения, который, как показывают сохранившиеся описи, можно было найти в тот же период в какой-нибудь византийской библиотеке, будь то монастырская библиотека или домашняя библиотека зажиточного мирянина.[516] Тем не менее, если взглянуть в целом на византийскую книжность или на положение дел в тогдашней Западной Европе, то заметны будут важные пробелы в той «библиотеке», которая была доступна русам в переводе. В частности, здесь не было и следа самых характерных и высоко ценимых жанров творчества константинопольской литературной элиты, тех видов литературы и авторских стилей, при помощи которых эта элита утверждала свое культурное и политическое происхождение от Древнего Рима — риторических упражнений и ученых трактатов на псевдоклассическом греческом языке с претензией на аттическую чистоту, с классической системой образов и аллюзий, с цитатами из античных трагедий, не было светской поэзии разнообразной метрической формы, системы аргументации, которой учились у дохристианских мастеров красноречия. Попросту говоря, русы не читали «Илиаду» — ни по-гречески, ни на славянском языке.[517]

Но почему? Если классическая образованность есть критерий интеллектуального уровня, тогда это трудный вопрос, но с точки зрения русов у них не было практической или культурной необходимости подражать в этом Византии.

Во-первых, русы существенно отличались от византийцев в ощущении исторических корней, а следовательно, в культурном самосознании. В отличие от константинопольской элиты, русы не возводили себя к Римской империи. Для них мир дохристианского Рима, эллинистической культуры был чужд и далек, не имел символического значения, а потому и не занимал особого места на их шкале ценностей. Их интересовала вера, а не символы и не фетиши имперской преемственности. У них хватало забот и с тем, чтобы в новой обстановке осознать и заново оценить свое языческое прошлое, а также противостоять все еще живой и враждебной языческой культуре. Между Киевом и Византией непрерывно путешествовали церковники и купцы, и у русов была возможность узнать, как византийские интеллектуалы проявляли свою эрудицию. Если бы им это показалось важным, то ничто не помешало бы им изучить аттический диалект греческого языка и ввести в Киеве классическое образование. Приходится согласиться, что они не делали этого не по неспособности, а из-за отсутствия заинтересованности.[518]