Начало Руси. 750–1200

В «Уставе Ярослава» содержалось три важных нововведения. Во-первых, в нем не просто перечислены преступления (как в «Уставе Владимира» и в Смоленской грамоте). Подобно «Русской Правде», он назначает за них наказания — возмещение, штраф, заключение (но не калечащие наказания). Например, в статье 3 перечислены взыскания за изнасилование: «Аще кто пошибаеть боярьскую дщерь или болярскую жену, за сором ей 5 гривен золота, а епископу 5 гривен золота; а менших бояр — гривна золота, а епископу — гривна золота; а нарочитых людей — 3 рубли, а епископу 3 рубли; а простой чади — 15 гривен, а епископу 15 гривен, а князю казнити».[506] Вводя фиксированные штрафы в пользу церковных судов, князь одновременно проявлял и щедрость, и строгость. Во-вторых, «Устав» дает понять, что во многих случаях установленные штрафы служили не единственным взысканием за проступки, что в дополнение церковь могла определять свои собственные (не названные в тексте) наказания согласно каноническому праву[507] и что дополнительное (тоже неназванное) наказание мог наложить еще и князь.[508] Тем самым совместная юрисдикция по делам преступлений против церкви стала шире. Теперь она охватывала развод, прелюбодеяние и двоеженство, наряду с похищением. В-третьих, «Устав Ярослава», напротив, передал церкви основные штрафы, а не десятину, за целый спектр таких гражданских дел, которые также рассматривает «Русская Правда»: поджоги, остригание бороды, некоторые случаи краж.[509]

«Устав Ярослава», таким образом, не являлся ни систематическим кодексом для утверждения канонического права, ни установлением всех наказаний, которые могли быть наложены за то или иное преступление. Как нам кажется, он был, главным образом, документом о даровании церкви доходов, либо из традиционных источников, либо из княжеской казны. По сравнению с «Уставом Владимира» или со Смоленской грамотой, он представляет собой слияние княжеских и церковных полномочий, раздел добычи, а не четкое распределение сфер власти, эволюцию того же самого процесса, посредством которого, как мы видели, изменилась сущность самой десятины.

Углубившись в «Устав Ярослава», мы слишком далеко ушли от самого князя Ярослава, от середины XI в. и от самой благодати, сопутствующей распространению веры. Иногда мы можем увидеть Русь времен Ярослава, лишь рассматривая двойной фасад: тот, что возвел он сам, покровительствуя различным начинаниям, и тот, что возвели вокруг него поколения потомков. Нас заставили отклониться от темы позднейшие дополнения в письменных памятниках. Это не случайно. Современники, преемники и историки представляли время Ярослава как период первоначального расцвета письменной культуры, когда социальные и духовные сферы применения письменности множились и варьировались, когда семена, брошенные в почву Владимиром, дали буйные всходы. Насколько же плодоносен был сей вертоград слова?