Начало Руси. 750–1200

По идее, обращение в христианство означало и принятие канонического права. Но даже среди верующих не удалось, да и невозможно было ввести в действие это законодательство. Во-первых, византийское каноническое право само по себе не являлось документом, который было легко обеспечить юридической силой. Оно представляло собой парадоксальное сочетание жесткости и гибкости. Не существовало окончательно установленного и признанного корпуса или подборки текстов, не было принятых процедурных правил, не было проведено последовательного разграничения между правом (в узком смысле) и этикой, церковные проблемы не были четко отделены от светских. Во-вторых, нет следов существования на Руси «Кормчей книги» в течение ста лет после ее крещения Владимиром. Древнейший сохранившийся кодекс относится к началу XII в. и был выполнен новгородским переписчиком Ефремом, который известен из-за оставленных им на полях трогательных заметок: «Офреме, грѣшьнице, не лѣнися», «Офреме, не дьржи ума кромѣ».[502] В-третьих, иноземные узаконения в любом случае не могли разом заменить собой местные обычаи. Процесс взаимной адаптации (обычаев к закону, или наоборот) шел непрерывно и, наверное, так никогда и не завершился.

Владимиру и Ярославу приписывают честь создания первых церковных уставов. Уставы не являлись целенаправленными мероприятиями по внедрению канонического права, они представляли собой княжеские пожалования, обоснованные ссылками на церковное право, согласно которым церковь приобретала определенные права распоряжаться жизнью и собственностью людей. Поэтому они говорят больше о власти, чем о благочестии. В той форме, в которой они дошли до нас, уставы тоже представляют собой некие фасады, хотя и сооруженные скорее потомством, чем самими Владимиром и Ярославом — их слишком часто пересматривали, по-прежнему приписывая авторство названным князьям. Тем не менее, сравнивая уставы с другими (явно более поздними) документами, можно проследить основные стадии укрепления материального и юридического положения церкви.[503]