Начало Руси. 750–1200

Иларион проповедовал обращенным, поэтому (со скидкой на цветистость его красноречия) эти слова, наверное, справедливы. Но в каком смысле? В домонгольское время «книгы» и «книжное учение» прежде всего означали Книгу, Писание, Библию (греч. bіbіа, т. е. книги). Христианство по существу и было религией Книги. Дорожить книжным знанием и распространять его означало хранить как сокровище и нести людям истинную веру. Языческие верования существовали в устной традиции, что, с точки зрения верующих христиан, свидетельствовало о невежестве их носителей. Сам Иларион утверждал, что «сладость книжная» для него включает «и пророчьскаа проповѣданиа о Христѣ, и апостольскаа учениа о будущиимъ вѣцѣ». «Повесть временных лет», сообщая о любви Ярослава к книгам, говорит о ней в том смысле, что «почитая пророческыя бесѣды, и еуангельская ученья и апостолская, и житья святыхъ отець, въсприемлеть души велику ползу». Таким образом, и Иларион, и летописец имели в виду не сочинения местных авторов, а переводные книги.

На протяжении всего средневековья книжная культура Руси почти полностью была культурой переводов. Подавляющее большинство того, что в течение более пятисот лет читалось, переписывалось, цитировалось, служило образцом для подражания и почиталось, составляли переводы с греческого на церковнославянский язык. Русы не видели в этом ничего унизительного для себя. Скорее, они гордились этим: теперь они могли получить доступ к книжным истинам на славянском языке, приобщиться к чуду Пятидесятницы, когда Дух Святой снизошел на апостолов, чтобы народы-идолопоклонники воскликнули: «Слышим глаголющих их нашими языки величия Божия».[513] Благодаря Кириллу и Мефодию и славяне смогли услышать «величья Божья своимь языкомъ». Согласно рассказу о миссии Кирилла и Мефодия, приведенному в «Повести временных лет», моравские князья жаловались: «Не разумѣемъ бо ни гречьску языку, ни латыньску; они бы ны онако учатъ, а они бо ны и онако». Противники существования христианского учения на народных языках будто бы возражали: «Не достоитъ ни которому же языку имѣти букъвъ своихъ, развѣ еврѣи, и грекъ, и латинъ» (потому что это были языки надписи на кресте распятия). Однако Святой Дух восторжествовал над претензией на языковую исключительность: «Да аще кто хулить словѣньскую грамоту, да будеть отлученъ от церкве, донде ся исправить».[514]