Божественный лик Византии

Едва ли могут быть сомнения в том, что малопривлекательная позиция русских архипастырей обусловливалась не косностью их мышления и невежеством, хотя и такие прецеденты, конечно, тоже имели место. И не только тем, что рядовые приходские попы в нарушение, как казалось, субординации, поднимают вопросы, которые под стать лишь архиерейскому сану. Епископы прекрасно знали о духовных нестроениях, которыми полна Русская земля. Однако публичное признание этих богослужебных ошибок автоматически ставило под сомнение добросовестность исполнения епископатом своего архипастырского долга, поскольку именно обеспечение чистоты церковного обряда и вероучения является первой обязанностью архиерея.

Кроме того, им категорично претила «боголюбская» интерпретация удивительной по своей красоте и жертвенности идеи Третьего Рима; и не без оснований. Не имперский призыв нести свет учения Христа по миру и помогать христианам, находившимся под властью иноверцев, услышали некоторые «ревнители». А набатный колокол почти свершившейся мировой апостасии, от которой спасение лишь в национальном затворе, добровольном уединении от соблазнов века посредством организации «железного занавеса» между Русью и всем остальным миром. «Теократическая идеология толкала Московских царей на пути сближения с греками и всеми другими православными. А доморощенная Москва, загородившая Православие китайскими стенами, не пускала своих царей на вселенское поприще»[652].

В этом стремлении к самоконсервации все объяснимо. Латинян (как протестантов, так и католиков) не любили уже в течение многих столетий; и было за что. Как следствие, иностранцы, даже находившиеся на русской государственной службе (обычно военной), систематически притеснялись по религиозным мотивам[653].

Не больше повезло и грекам. Хотя Русь приняла веру от них, отношение к самим грекам было более чем осторожное и, скорее, даже негативное, для чего также имелись причины. «Московиты прекрасно были осведомлены о тех ужасных историях, которые происходили в четырех восточных патриархатах: взятки, продажа должностей, казнокрадство, предательство, заискивание перед нечестивыми и перед католическими раскольниками и даже убийства. Все эти антихристианские деяния настолько там распространились, что стали чуть ли не делом обыденным. Бесценное богомудрие греков осталось в прошлом, там, где правили благочестивые цари и великие патриархи, – это наследие русские готовы были перенимать и перенимали с неизменным душевным трепетом. Теперь же ситуация изменилась»[654].

Но самое главное – различия в русских и греческих обрядах, которые, конечно, не составляли никакой тайны для московитов и причину которых видели не в культурном отставании Русского царства, а… в утрате греками христианского благочестия и веры. Практически все москвичи были убеждены в том, что русские богослужебные уставы – истинны, а если и противоречат греческим, то лишь потому, что те изменили свою веру, перестали быть православными. Это позднее, уже при Никоне, разница в богослужении будет (в значительнейшей степени справедливо) отнесена к отсутствию у нас развитой религиозной культуры и отставанию от общецерковной практики. А до этого многие были убеждены, что греки, как униаты и схизматики, сами утратили истину Православия. Не случайно же Второй Рим пал?! Для древнего религиозного сознания благосостояние государства и состояние благочестия являлись взаимосвязанными явлениями, а потому такой вывод казался многим очевидным и единственно верным.