Божественный лик Византии

Правда, обстоятельства не позволяли им широко распространяться на эту тему без крайней необходимости – такие речи наверняка вызвали бы недовольство и русских архиереев, и Московского царя. Но исподволь греки, как правило, не упускали возможность подчеркнуть убогость русской богословской мысли и навязать свои оценки. Тем более что от этого зависел их авторитет на Москве, а авторитет в свою очередь предопределял размер материальной помощи, которую восточные патриархи стремились получить от царя. Поэтому при всех внешне сходных и декларируемых помыслах каждая из сторон – восточные патриархи и русский епископат – сохраняла свою игру, направленную на достижение собственных целей. Встречались, разумеется, с обеих сторон натуры с более благородными и возвышенными помыслами, но в целом складывалась неблагоприятная тенденция отношений.

Пожалуй, лишь царь искренне верил в возможность солидарной деятельности всех на благо Кафолической Церкви. В 1649 году Иерусалимский патриарх Паисий (1645—1660) по прибытии в Москву называл Алексея Михайловича правнуком святого и равноапостольного императора Константина Великого (306—337) и даже сравнивал с Моисеем, освободившим сынов Израиля из фараонского плена. В ответ Алексей Михайлович клялся принести в жертву и самого себя, и войско, и казну, лишь бы Господь пожаловал ему счастье стать освободителем православных христиан[661].

Нет никаких сомнений в том, что в полном соответствии с идеей Третьего Рима государь лелеял в душе надежду увидеть на богослужении в храме Святой Софии в Константинополе одновременно всех четырех восточных патриархов и Московского архипастыря вместе с ними. Но делать это можно было лишь после того, как в порядок была бы приведена Русская церковь, должная стать опорой, оправданием и лозунгом этого царства, «и, одновременно, его фундаментом, и связующим воедино цементом». А врачами наших недугов, по его глубокому убеждению, могли быть лишь греки. Как видим, в этом отношении мысли царя совпадали с позицией русского епископата[662].