Божественный лик Византии

Разумеется, для достижения этой цели недостаточно было только путем военных действий восстановить некогда единый христианский мир, закрепив его в границах Русского царства. Нужно было заручиться нравственной поддержкой остальных православных патриархов. Склонить их к признанию высшего духовного авторитета Московской кафедры[668].

Желал того внутренне Никон или нет, но образ его мыслей автоматически привел патриарха к крайней степени грекофильства. Тем более что в Москве он, еще не будучи патриархом, подпал под сильнейшее влияние в этом вопросе протопопа Стефана Вонифатьева и самого царя Алексея Михайловича. Именно государь вложил в голову Никона программу действий по обновлению Русской церкви, которую они в течение длительного времени продумывали вместе со Стефаном Вонифатьевым[669].

Но патриарх категорично интерпретировал их идеи, придавал в ходе проведения реформы приоритетное значение не самому обряду и книгам – это, как вскоре станет ясно, для него было второстепенным вопросом, а вопросу об отношениях царской власти и священства и места самого Московского патриарха в системе церковного управления. Для Никона реформа богослужения стала средством возвышения патриаршей власти и придания ей должного авторитета и статуса. Разумеется, идея верховенства Московского патриарха в Восточной церкви являлась для него единственно верной и возможной.

Однако Никон понимал, что греки никогда не возвысят его над остальными патриархами, если русские обряды будут вызывать их нарекания. Как может «Вселенский» патриарх быть таковым, если не в состоянии навести порядок в собственной Церкви?! Правда, сама возможность такого счастливого исхода была совершенно иллюзорна, чего он видеть не желал – никогда восточные патриархи не признали бы русского архипастыря выше себя. Но он был слеп в своем заблуждении, и, как все слепцы, не считался ни с чем, упоенно начав реализацию собственных планов. Этим обстоятельством, собственно говоря, и обусловлена скорость проведения церковной реформы и методы ее реализации. Она началась патриархом «с места в карьер» – резко, громогласно, без какоголибо снисхождения к любой форме оппозиции и возможности компромисса[670].

Реформа богослужения, уже давно осторожно подготавливаемая царем и его духовником Стефаном Вонифатьевым, была понята Никоном крайне односторонне. В этом он ничем не отличался от своих оппонентов из числа некоторых «ревнителей» (Неронова, Аввакума), которые соединяли благочестие лишь с одной формой, и изменение этой формы являлось в его понимании изменением самого существа благочестия. Ему, как и многим другим сторонникам реформы, не хватало главного – систематического и правильного образования, умения критически изучить предмет, отделяя главное от второстепенного. Как следствие, это разом опрокинуло дальние планы Алексея Михайловича и Стефана Вонифатьева создать единое грекорусское церковное культурное пространство и устранить наиболее болезненные явления в нашей религиозной жизни[671].