Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма

Он всегда рассказывал дома по вечерам про всякие дорожные свои приключения, а с тех пор как начались съемки, его стали слушать не только жена, теща, сын Ираклий и дочка Элико, но и все соседи.

Вдоль трех этажей старого дома, где жили Бабурия, тянулись деревянные резные галереи с навесом; там и стряпали на керосинках, и ели, и спали, и переговаривались с этажа на этаж, и любовались видом. Метехский замок, черепичные кровли, овальные купола старых церквей, покосившиеся минареты в густых зарослях, будто в клубах зеленых облаков, спускались вниз к Куре, пепельно-серой, как и крутые ее берега. По вечерам кровли и заросли деревьев тонули в потоке огней, что бежали вниз к Куре, пересекали мосты и карабкались вверх к большому, мягкому черному небу, полному звезд.

— Ты погромче, Нико, погромче! — кричала с первого этажа старая мать заведующего районным почтовым отделением; она была сильно туга на ухо.

Но старший сын монтера Шота, студент археологического факультета, перегнувшись через перила второго этажа, просил:

— Дядя Нико, нельзя ли потише? Мы с ребятами тут занимаемся.

— Кого слушать — неизвестно! — хохотал Бабурия, сидя на своей галерее третьего этажа в радужной сатиновой пижаме.

Его жена Натела Ираклиевна только руками размахивала и дергала плечами.

— Никого не слушай, Нико, ты в своей квартире, на своем балконе, в своей семье. Какое наше дело?

С приездом киноэкспедиции Натела Бабурия стала немножко важничать, это всюду отмечалось — и на рынке, и в магазине, и в бане. В свои сорок пять лет она вдруг начала носить клипсы, бусы и браслеты. И даже записалась к известному мастеру в парикмахерской на проспекте Руставели, чтоб тот сделал ей завивку-перманент.