Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Вдруг Тонино лицо посветлело, а черные ее глаза сверкнули лихо, бесшабашно, по-цыгански: она улыбнулась, перекинув шаль через плечо.
— Я, дядь Коля, любовь на кусок хлеба не променяю. Я сама кусок хлеба заработать горазда! А про любовь, дядь Коля, ведь недаром хорошие песни поют!
…Павел Карманов проводил свой отпуск в доме отдыха на взморье под Ленинградом.
Там по вечерам культурник играл на баяне, одни танцевали, другие стояли вокруг площадки. Но как-то раз культурник принес гитару, и в тот вечер несколько девушек стали в обнимку и запели. Девушки прыскали от смеха: то одна, то другая забывали слова. А потом запела работница с ленинградского «Скорохода», про нее говорили, что она участница ансамбля самодеятельности и даже по радио выступала несколько раз. У нее был низкий голос, грудной, она исполнила сперва «Любовь свободна, мир чарует…», а потом затянула «Степь да степь…»
Все смолкли. Только гитара вторила.
Павел вышел к каменной балюстраде, что тянулась над пляжем; где-то за толщей облаков садилось в море солнце, вода тихо плескалась. Сотни чаек кружились под низкими облаками, и белизна их крыльев немножко пугала, как вспышки молний.
Павел почувствовал непонятное ему волнение. Это было черт те что. Чушь какая-то.
Отпуск его кончался, через два дня он уехал.
В поезде Павел все молчал и думал, лежа на верхней полке, хотя его приглашали поиграть в карты.
Сколько месяцев прошло, как он не видел Антонину, а вот довелось услышать песни под гитару, как все всколыхнулось, будто вчера было.
О том, что Тоня должна скоро родить ребенка, Павел и не подозревал.
Если бы Тоня вздумала преследовать Павла, подкарауливать или, чего доброго, жаловаться на него людям, возможно, она отпугнула бы его надолго.
«Гордячка чертова…» — думал Павел, сам того не понимая, что именно гордость эта больше песен с гитарой тревожит его и влечет.
«Своим умом жить хочет, — думал Павел, — независимость свою проявляет».
Ему чудилось, что он осуждает Тоню, и было невдомек, что он восхищается ею.
«Вот куплю в воскресенье гостинцев и детям ее отнесу», — подумалось Павлу, и у него посветлело на душе, потому что был найден предлог, чтобы пойти к Тоне.
Он спросил соседа по вагону:
— У вас есть дети? А что, они любят «Мишку на севере»? — И добавил, вздохнув: — Сироты у меня знакомые. Отец непутевый, а мать… — Он только рукой махнул.
А когда в Москве сошел на перрон, понял, что не станет ждать воскресенья.
Дверь, обитую клеенкой, открыл сосед и сказал, что Антонина Карповна ушла, вон замок на ее двери.
По тому, как сосед на него поглядывал, Павел понял, что к Тоне редко кто захаживает.
Он спустился во двор. Двор у Тониного дома был тихий, зажатый меж двух многоэтажных домов, что высились по обеим сторонам деревянного, старенького. Посреди двора росли два клена.
Павел сел на лавочку, врытую под ними, и стал ждать.
А Тоня в этот вечер все ходила, по своему обыкновению.
Потом посидела в сквере перед Большим театром, запахнув шаль. Шум площади и огни машин тревожили, беспокоили, и ей показалось, что именно сегодня она осуществит то, что давно задумала. Нет, нет, она не войдет в дом, не поднимется по лестнице — только посмотрит, где он живет, только подышит воздухом, которым дышит Павел.
Но она все сидела. Люди вставали со скамейки, уходили, садились новые.
Тоня встала и пошла к троллейбусу.
Чего ей мешкать? Ведь никто на свете не узнает, что она там побывала, в районе Зоопарка. Адрес Тоне был известен, как-то в отделе кадров поинтересовалась.
Парк стоял неподвижный и темный за своей решеткой, луна из розовой стала желтой, очень яркой.
Мимо Тони промчался черный с белыми колесами «зил», чуть не сбил ее с ног. Сердце заколотилось.
В чаще деревьев жалобно и протяжно завыл какой-то дикий зверь. Ему ответила сирена санитарной машины.
Тоня ускорила шаг.
А около трехэтажного кирпичного дома с узкими окнами приостановилась, боясь зайти в подворотню.
На обшарпанной стене, освещенной пыльной лампочкой, висела доска со списком жильцов. Тоня подкралась к доске, будто собиралась сделать что-то скверное.
Вот: квартира 40. Гедеоновский, Зильберман, Ивлев, Карманов…
— Ты кого ищешь, дочка?
Вздрогнув, Тоня оглянулась и увидела величавую старуху с сеткой в руках, полной баранок и хлеба.
Старуха подошла ближе. В молодые годы, надо думать, она была очень хороша собой. И сейчас ее белое в крупных морщинах лицо с когда-то серыми, а теперь полинявшими глазами, хранило следы красоты, строгой и неулыбчивой. Бирюзовые сережки голубели в ушах старухи под туго затянутыми седыми висками. На ней было ситцевое, в крапинку, платье, по-деревенски сшитое, без кушака, и валенки с галошами красной резины, невзирая на летнюю пору.