Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Она отошла от микрофона, шатаясь от усталости и нервного напряжения, но сознавая, что, кажется, не так уж плохо поработала для дела мира…
…В тот же день вечером к ней в номер явился высокий, шумный господин с белой бородой и белой шевелюрой. На нем были полосатые брюки, серая визитка и пламенеющее сердце Христово в виде булавки в галстуке.
Гость протянул Ирине Всеволодовне свою визитную карточку:
«Шарль Эрнест Гонтран Мерль — профессор биологии».
Он объяснил, что побывал сегодня на стадионе и имел честь слышать, среди прочих ораторов, мадам Ирэн Нильсен.
«Профессор Всеволод Нильсен был ваш отец, мадам? О, я знаком с его трудами и весьма рад, что дочь его пошла по нелегкой дороге отца, по пути науки. К сожалению, да простит мне господь и вы сами, мадам, мою откровенность, вы несколько отклонились в сторону священного пути избранных и вместо того, чтобы одолевать вершины чистого познания, спустились на стезю утилитарности, и грубого материализма! Помидоры! — воскликнул Шарль Эрнест Гонтран Мерль в полном отчаянье. — Помидоры и огурцы! Агрофизика!»
Он стал шумно убеждать Ирину Всеволодовну, что, занимаясь агрофизикой, она предает какие-то идеалы…
…«У нас в институте, — думала Ирина Всеволодовна, глядя, как над кабиной пилота зажглась надпись: «Не курить! Пристегнуть ремни!» — в институте я расскажу об этом персонаже из стандартного фильма, который смел произносить такие слова, как «гуманизм», «алтарь науки», «вечный источник чистого разума», и спекулировать такими именами, как Менделеев и Жолио-Кюри.
Она открыла дверь своей квартиры, нашла на ощупь выключатель, оставила чемодан в передней, прошла к себе и зажгла свет. На туалете стояли рослые, жесткостеблые гладиолусы — белые, желтые и розовые — целый сноп.
О, как мило — ее любимые цветы! Ирина Всеволодовна дернула раму, и тотчас же шум города шагнул в тихую квартиру. В шестиэтажной бездне, меж неподвижных цепочек матовых шаров, сновали цветные огни машин. «Будто из отпуска», — подумала Ирина Всеволодовна.
Она помылась под теплым душем, накинула махровый халат цвета бирюзы (Чингисхан его любит!), поплотней в него закуталась, подпоясавшись кушаком. А когда вернулась в комнату, заметила на своем столе, возле чернильницы, конверт с отпечатанным на машинке адресом. Она повертела письмо в руках, от него исходил слабый запах духов и сырости.
«Противный…» — подумала она почему-то и распечатала конверт.
«Уважаемая Ирина Всеволодовна! Ваш муж, как нам стало известно, находится в любовной связи со своим администратором Кирой Андросовой, и удивительно, что Вы до сих пор об этом не догадываетесь. Вам следовало бы обратить внимание на поведение Вашего супруга, тем более что вы — человек уважаемый, но, увы, уже немолодой, рискуете многим, если учесть возраст и внешность…»
Она прочла письмо до конца, подписи не было. Смяла конверт и швырнула его в корзину, а письмо сунула зачем-то в том Брокгауза на подоконнике. Она плохо сознавала, что делает, и позднее никак не могла вспомнить, куда же она девала письмо.
Она снова прошла в ванную и долго и тщательно мыла руки под краном. Потом зажгла свет во всех комнатах, включила телевизор и даже холодильник.
Так прошел час, а может быть, немножко больше.
Вдруг раздался телефонный звонок, прозвучавший тревожно в пустой квартире. Незнакомый мужской голос сказал: «Попросите, пожалуйста, Мусатову».
И она сразу, с первых же секунд поняла: звонок этот имеет отношение к письму. Звонит чужой, знакомые никогда не называли ее Мусатовой, а если кто-нибудь и называл случайно, она сразу поправляла с улыбкой:
— Я, собственно, Нильсен.
Однако теперь Ирина Всеволодовна ответила:
— Мусатова слушает.
И ей показалось, что там помедлили и, кажется, вздохнули.
— Моя фамилия — Неверов. Петр Егорович Неверов. Я — секретарь партийной организации кинофабрики… Уже звонил вам однажды, Ирина Всеволодовна, никто не отвечал. А мне, видите ли, хотелось узнать…
— Получила ли я анонимку? — перебила Ирина Всеволодовна. — Да, Петр Егорович, получила. И вы тоже?
— И я тоже… — ответил Неверов, который собирался начать разговор окольными путями и очень издалека.
— Ну вот видите, как хорошо! — сказала Ирина Всеволодовна. — И вы полагаете, что письма писал кто-нибудь из ваших работников, да? Что ж. Как партийному руководителю предприятия я вам очень сочувствую, Петр Егорович.