Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Ошиблась я, — ответила Тоня, — не в те ворота попала.
Она не спускала глаз со старой женщины, потому что угадывала в ее чертах и даже в голосе черты и интонации ее сына.
«Своя, — поняла Тоня, — мать. Бабка Пал Палыча».
И Тоне захотелось обнять старуху и поплакать на ее плече. Она стояла, не двигаясь, а мать смотрела на высокий Тонин живот под шалью.
— Кто нужон-то? Я и в соседнем дворе знаю людей, покажу.
— Карманов, — сказала Тоня. — Павел Константинович. Нужен он мне. Очень.
Сказала и замерла. Даже Пал Палыч притих под Тониным сердцем, которое заколотилось что есть мочи.
— Пашка? В отпуске Пашка. Не сегодня-завтра воротиться должон Павел. А тебе чего от Павла Константиныча надоть?
Она становилась все строже, глядя прямо в Тонины глаза, но и Тоня не опускала век, лишь тряхнула головой, чтоб согнать черную свою прядь со лба.
Долго молчали.
— А чем ты докажешь, что — его? — спросила мать, кивнув на Тонин живот.
— Ничем не докажу, — ответила Тоня тихо.
— Вон как. Ну вообще-то я с сыном потолкую по-свойски. Он парень прямой. А коли его грех — ответит.
— А мне ответов не надо.
— А чего, алиментов? — усмехнулась старуха.
— Нет, спасибо. Благодарствуйте. Я, конечно, извиняюсь. Будьте здоровеньки.
Она двинулась к воротам, старуха за ней.
— Ты постой, а ну, постой! — крикнула старуха, схватив Тоню за руку и силой усадив ее на ступеньки парадной.
Сетку с хлебом она поставила себе на колени, а Тоня села рядом, кутаясь в шаль.
— Мать я ему, — сказала старуха строго, — не кто-нибудь. А ты говори.
Тоня помедлила, потом принялась рассказывать все с начала и до самого конца.
— Характер в тебе есть, — вымолвила старуха, вздохнув, и отломила кусочек баранки. — Не трусиха баба.
— Советская я баба… что ж…
Тоня вытерла глаза концом шали, выпрямилась.
— Я все думала, — вздохнула мать, — Пашка на девке женится, на молодо́шке.
— Даст бог, — угрюмо ответила Тоня, — но уж только, если и впрямь нисколечко не любит, начисто забыл. Иначе не уступлю ни молодухе, ни вам, мамаша, так и знайте.
— Это я все поняла, — кивнула старуха.
Снова помолчали.
— На баранку, теплая, ешь, — мать протянула Тоне сетку.
— Спасибо. Не хочется, спасибо.
— Ешь, тебе говорят. За двоих теперь кушать надо. А я говорю — ешь! — прикрикнула она на Тоню и спросила:
— Значит, двойня у тебя еще? А сама из цыган?
— Всё так, и никуда не денешься.
— Что ж, — вздохнула мать.
Пройдут годы, а Тоня с Павлом часто будут вспоминать о том, как каждый пошел искать другого в один и тот же вечер.
Одни называют это совпадением. Другие — судьбой. Третьи находят иные слова.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Съемки «драндулета» подходили к концу, а новые автобусы — подарок республике — всё еще не прибыли в Тбилиси с дальнего завода. Их ждали со дня на день, а Нико Бабурии не терпелось снова сесть за руль, да еще такой роскошной машины, как «сайгак». Курс переподготовки он прошел еще весной.
«Драндулет» отживал свой век, возил пассажиров из Тбилиси в Ереван и обратно, трясясь на спусках, пыхтя на подъемах, поскрипывая на виражах, заглушая жужжание камеры.
— Ай, сатана! — ворчал Бабурия.
Постоянное присутствие в автобусе кого-нибудь из операторов не смущало ни его, ни пассажиров. Мусатов и Сердечкова быстро наловчились не привлекать к себе внимания. Снимая свой фильм, Мусатов не выискивал и не «организовывал» добрых дел Нико, да были ли это «добрые дела»?
В памяти Мусатова вечно жил тот черноусый водитель, который вез под бомбами мандарины ленинградским детям и больше всего боялся «ххолода»!
В автобусе было не холодно, а жарко. Но шестичасовой рейс в тесноте и духоте, с детьми, поклажей, а иной раз и с живностью — утомителен и скучен, если проделываешь путь далеко не в первый раз и красоты горного пейзажа тебя не увлекают более.
Нико Бабурии хотелось, чтобы взрослые не пререкались, чтобы дети не ревели, чтобы старики сидели поудобней, чем молодежь.
И по-прежнему он питал слабость к «голосующим», требуя от Сурена, чтобы тот притормаживал где попало.