Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Неверов, как и Ирина Всеволодовна, сидел в пустой летней квартире (жена и сынишка еще не вернулись с Волги) и с удивлением и любопытством слушал этот громкий, уверенный, спокойный голос женщины, которую никогда не видел.
— …Что касается меня, то я не верю ни единому слову из того, что написано, категорически отказываюсь верить. И вам не советую тоже, Петр Егорович. Знайте — все это ложь.
Мусатова храбрится. Это нравилось Неверову, хотя свои советы она могла бы оставить при себе.
— Да, я старше мужа, мне, уже сорок три года, — сообщала Ирина Всеволодовна свой возраст с поразительной, надо отдать ей справедливость, стойкостью. — У меня седая голова. А Мусатов меня любит. И ничего больше меня не интересует, Петр Егорович. Ничего. Вы меня поняли?
— Вы… гордый человек, — сказал Неверов. — И очень рад, если все так, как вы говорите, Ирина Всеволодовна, — сказал Неверов, вдруг повеселев. — Вы знаете… ваш муж… У него есть такая манера, он может иногда обидеть… иной раз он невоздержан ма язык. А все же… черт его разберет… Я его люблю!
— Знаете, я тоже! — сказала Ирина Всеволодовна. — Спокойной ночи, Петр Егорович. Не беспокойтесь, все будет хорошо.
— Спокойной ночи, Ирина Всеволодовна.
Он положил трубку и подумал: «Да, такая не пропадет. Такая слезинки не проронит!»
И очень удивился бы, если бы увидел сейчас Ирину Всеволодовну, плачущую навзрыд около телефона.
Тоня Бурлакова и мечтала о встрече с Павлом Кармановым, и смертельно ее боялась. Как оно будет? И будет ли?
С тех пор как Тоня стала работать в тресте, она ни разу его не видела, поскольку Павел редко туда захаживал, а Тоня не бывала больше на строительных площадках. Но как-то после работы она села в автобус и поехала на шестой объект.
Там было по-вечернему тихо. Деревянный забор вдоль длинного, с целый квартал, пятиэтажного корпуса еще не снесли, трехстворчатые, широкие окна еще пустовали и темнели, а витрины первого этажа были забелены мелом, но дом уже выстроился. Очевидно, заселение предполагалось вскоре.
Тоня перешла на другую сторону улицы, обозревая все сооружение в целом. Оно ей показалось прекрасным, хотя это был обыкновенный стандартный дом, типовой, какие в тот год начали расти во всех концах Москвы с удивительной быстротой, никого уже не удивляющей теперь.
Тоне понравилось, что балконы на каждом этаже выкрашены в другой цвет: белый, красный, коричневый. Это было так ново, так остроумно просто и так весело, что Тоня, стоя на краю тротуара и придерживая темную шаль на своем животе, принялась улыбаться.
Потом пошла обратно к остановке автобуса. Полюбовалась, и хватит. За тем и приезжала. Не за Павкой же Кармановым!
Вечером ей сильно захотелось поглядеть на своих дочек.
Она регулярно ездила в Одинцово по выходным, в родительские дни, но теперь понадеялась, что ей в будни дадут девочек хотя бы на часок, хоть это и не положено.
Пока переодевалась, пока доехала на электричке и дошла до места, стало поздно, и дети уже спали.
Вечер был тихий, серенький.
Тоня постояла за забором и поглядела на красивую двухэтажную дачу, выкрашенную в ярко-голубой цвет. За марлевыми занавесками в окнах виднелись спинки белых кроваток. За домом, на фоне темной зелени, белели на веревке полотенца с каймой, целая стая. Они колыхались, как живые, и к запаху травы и хвои примешивался чистый запах сырого белья. В дальнем конце участка светились окна кухни. Там кто-то негромко пел. Под деревьями прошла заведующая, вся в белом, будто ангел-хранитель!
Она не заметила Тоню.
Хорошо здесь. Славно.
«Спокойной вам ноченьки!..» — подумала Тоня и пошла к станции.
Тоне теперь совсем не сиделось дома по вечерам, она все ходила и ходила по улицам, благо врач в консультации сказала, что ей это очень полезно. Она разглядывала витрины, сидела в садиках и в скверах, но с людьми не заговаривала и всё поглядывала на номера проходящих грузовых, не зная, что Павел уехал в отпуск.
Потом шла дальше, и порой ей так хотелось, чтобы кто-то взял ее под руку и повел потихонечку да полегонечку, чтоб не оступилась. Пал Палыч, друг любезный, рос быстро и споро.
Хоть бы жиличка, Кирка, скорее воротилась!
Как-то раз Тоня зашла в кабинет к старику Ермолаеву, которого очень уважала.
— А, Антонина Карповна, садись, присаживайся, — сказал старик, как всегда радушно, — скоро небось в декрет отправляться станешь, так, что ли?
И вдруг спросил:
— Как же так, Бурлакова? Ведь двое детей, и третий… скоро. Трудно ведь одной, а?