Князь Меттерних. Человек и политик

Выразив свое недовольство Меттернихом и недоверие к нему, царь перешел к главному — к тому, ради чего и была вызвана в Россию посольша. Он спросил ее, не является ли Каннинг якобинцем? Ответ последовал незамедлительно: «Простите меня, сир! Каннинг — не якобинец. Характерная черта его сегодняшней политики — это вражда к князю Меттерниху, и он имеет на это определенный резон»[635]. Далее царь избегал лобовых вопросов насчет Каннинга, но у него нашлось множество иных.

Доротея прекрасно понимает, что Александр I намерен воспользоваться благоприятной ситуацией, возникшей в результате соперничества между Меттернихом и Каннингом. Наконец, наступил кульминационный момент. С кокетливой ноткой удивления Доротея пишет: царь «пришел к странному решению доверить мне интересы новой политической комбинации для России»[636].

Весьма тонко, без нажима, она подводит к мысли о том, что как раз ее беседы с царем разрешили сомнения, мучившие Александра I, подвигли его на крутой поворот в российской политике. На самом же деле император принял решение несколько раньше. Уже 18 августа российским дипломатическим представительствам в Вене, Париже и Берлине был разослан циркуляр, ориентировавший на разрыв с Меттернихом. Это была реакция на срыв Санкт-Петербургской конференции. Г. Темперли подчеркивал то обстоятельство, что аналогичный циркуляр не был отправлен в Лондон. В этом не было смысла, учитывая ту миссию, которую поручили выполнить российской посольше в Англии.

Ливен собиралась отправиться в Англию 31 августа. Утром 30 августа ей доставили спешное послание Нессельроде, сообщавшего, что на следующее утро ему необходимо встретиться с ней по приказу царя. При встрече министр изложил посольше мысли Александра I. Раздосадованный срывом конференции в Санкт-Петербурге, царь пришел к окончательному выводу, что линия, навязываемая Меттернихом, грозит России опасными последствиям. Действия турок вызывали всеобщее возмущение. Русские не могут оставаться безучастными к страданиям греков. Народ требует войны, армия полна стремления ее вести. Едва ли удастся сколько-нибудь долго сдерживать такие настроения. Царь чувствует себя одиноким, покинутым союзниками, которые к тому же интриговали против него. Остается только один выход — попытаться прийти к согласию с англичанами. В случае успеха можно было бы контролировать ход событий и установить на Востоке «порядок вещей, сообразующийся с интересами Европы»[637].

Но России, прежде всего по соображениям достоинства, трудно сделать первый шаг. Необходимо дать понять британскому кабинету, что в случае, если он предпримет такой шаг, Россия его не оттолкнет. И министр, и царь были убеждены, что со столь сложной задачей сумеет справиться именно посольша. «Император, — сказал ей Нессельроде, — видит в вас уникальную возможность и ваше присутствие здесь для него подобно дару свыше»[638]. Императорское поручение было окутано завесой секретности. Министр говорил приглушенным тоном. Когда Ливен все же попросила письменные инструкции, после некоторого колебания Нессельроде написал одну фразу: «Доверяйте всему, что скажет вам предъявитель сего»[639].