Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Стой, Сурик! Пассажирку укачало, стой, сатана! Это я тебе говорю, Бабурия!..
…Кира очнулась на траве. Лицо и шея ее были мокрые.
Бабурия раздул щеки и еще раз, что есть силы, прыснул на нее водой.
— Ах, да-ра-гая, пройдет! Бывает! Ничего.
Пассажиры обступили Киру, Нико командовал:
— Шире круг! Ей воздух надо, воздухх!
Женщина с серьгами нагнулась над Кирой и сказала, что она врач, — правда, педиатр. Но Нико заверил, что у него в данном случае больше опыта, чем у педиатра, «хотя пассажирка, действительно, совсем еще дитя, клянусь жизнью!» Тут проклятое место на перевале, тут многих укачивает!
Сурен дал робкий гудок: время! время!
— Ай, молчи, человек отлеживается…
— Я всех задерживаю… — сокрушалась Кира.
Голова ее покоилась на кожаной сумке Нико, полной бумажных денег и мелочи. Какой-то ребристый пятачок больно впился в затылок.
За склоном послышалось пыхтенье, нарастающий шум мотора, шуршание шин, и через минуту-другую мимо Киры, мимо пассажиров и «драндулета» проскочил автобус второй бригады, задевая ветки. Арсен снова высунулся, сплюнул, улыбнулся, показал кулак, который обрел теперь форму кукиша, и его машина помчалась дальше по шоссе.
— Пха, подумаешь… — вздохнул Бабурия. — У Севана все равно нагоним, в рыболовецком у Арсена дэвушка!
Пассажиры давали советы, но Нико не слушал их; он растирал Кире руки и дул ей в лицо, делая страшные глаза.
— Лэгче? У меня дочка такая! Лэгче? Дыши глубже. Немножко полегчало, слушай?
Вдруг Кире подумалось, что вот тот единственный случай, когда она могла бы «попасть в кадр», будь Мусатов здесь со своей камерой.
— Спасибо, Николай Эдишерович, — сказала Кира, приподнимаясь, — мне гораздо легче. Вы очень добры.
— …а я кричу «Сурик, стой, пассажирке неважно! Пассажирку, я кричу, укачало, жизнью клянусь!» Я подхожу к пассажирке, она вся белая!..
— …ай, какая пассажирка?! Это же помощник товарища Мусатова!
— Ты уже пятый раз, Нико, рассказываешь!
— И опять расскажу, Сурик, шестой, пха!
Он выпил залпом еще стакан вина. В низкой горенке было душно, хотя оба оконца — настежь, в одно тянулось оливковое деревце с серебристыми листочками, в другое — ветка инжира.
На столе — беспорядок, ужинали добрых два часа: грязная посуда, остатки голубцов в виноградных листьях в глиняной миске, лоскуты тонкого армянского лаваша, виноград в корзинке.
Кира молча таращила глаза, пытаясь улыбаться, но ей очень спать хотелось.
Тигранян покуривал, тоже молча; его сыновья, смуглые, как мать, с такими же длинными тенистыми ресницами и персиковым пушком на матовых щеках, слушали Бабурию, приоткрыв пухлые ребячьи рты.
Дочь Сурена, Гаянэ, светлоглазая, в отца, подперев кулачком круглую щеку, пристально рассматривала Киру, а жена Сурена и теща, обе маленькие, чуть сутулые и вместе с тем какие-то очень изящные, предлагали Кире: «еще немножко фрукты, дорогая, еще немножко вино!» — тихими, ласковыми и застенчивыми голосами.
Кто-то зажег свет, вокруг яркой, сразу нагревшейся лампы, закружились мотыльки, и тут только стало заметно, как быстро падает ночь.
Гаянэ подошла к Кире и шепнула:
— Тетя, хотите Ереван посмотреть, луну посмотреть?..
И потащила Киру на порог.
Домик Тиграняна стоял на краю поселка, что лепится к горе над самым городом.
В садочке под орешником еще теплились угли в жаровне, из носика чайника неслась голубоватая от луны струйка пара.
— Идем, тетя, идем…
На глухой белой стене домика застыли четкие зубчатые тени от листьев.
Гаянэ повела Киру к высоким, пыльным кустам и раздвинула ветки.
— А? — спросила девочка.
Ереван переливался огнями, и оттуда, из долины, поднимались волны жаркого воздуха, пахнущего асфальтом.
Под низкой, из неотесанного камня стеной пылила дорога, машины мчались, мигая фарами, с визгом притормаживая на виражах и снова мчась вниз, к городу, задевая ветки.
— А? Тетя…
— Да, Элико, хорошо, — вздохнула Кира.
Девочка расхохоталась.
— Я — Гаянэ! Элико — Бабурия. А я — Гаянэ, тетя!
Заскрипели шаги, скользнула тень, Бабурия выскочил из-за кустов и зарычал по-львиному.
— И совсем мне не страшно, дядя Нико!
Потом заявила:
— Завтра в обратный рейс повезете Элико корзинку, дядя.
— Пустую?
— Зачем — пустую. Виноград! Я вам, тетя, спать сделаю!. — крикнула девочка, убегая.
— Приятельницы! — рассмеялся Бабурия. — Моя и эта вот. Как созревает какой-то фрукт, так посылают друг дружке. Элико — грузинский абрикос, Гаянэ — армянский абрикос, Элико — грузинский виноград, Гаянэ — армянский виноград; потом мандарины; потом хурма. Так и вожу корзинки!