Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Ты бери сына вот так, — учил Бабурия, — а ты заслони жену, вот так, никто не смотрит, я не смотрю, все не смотрят!
Сразу наступила странная тишина, хотя по-прежнему тарахтел и трясся старый автобус: младенец принялся сосать.
— А ты ничего, молодая, и на ящике можно, ничего, — решил Бабурия, отрывая билет для Киры.
«Если бы он знал, от кого я здесь, он меня на свое место посадил бы», — подумала Кира.
Бабурия бойко отсчитывал плату и сдачу, отрывал билеты до Шихина, до Казаха, до Иджевана, до Арзни, до Еревана.
В небе густела дымка, сквозь нее проглядывало матово-белое солнце, но, когда слева от шоссе, средь мшистых холмов показались заводские трубы, черепичные крыши и башенные краны Рустави, туман стал густеть и опускаться всё ниже и ниже — плотный и душный, как банные пары́.
На развилке к Рустави сел новый пассажир, а Роруа, механик, слез и помахал войлочной шляпой. В заднем окне еще с минуту виднелась его плотная фигура, окутанная туманом, и вдруг скрылась, — автобус круто свернул, и начался подъем.
Кира вытащила блокнот, который завела перед отъездом, и попыталась записать: «Роруа, механик из Рустави, знакомый Бабурии». Но автобус так трясло, что буквы шатались и валились, как пьяные.
— Сурик!! Остановись, сатана! Дядя Мамая!
— Время, Нико, график! Так Арсена не обгоним, — отозвался Тигранян, однако начал притормаживать.
По склону холма в пелене тумана клубилось серое стадо овец, а на краю шоссе стоял кто-то большой, как памятник; лаяла овчарка.
Автобус проскочил мимо, и теперь в заднем окне виднелся этот человек, он стал медленно подниматься по шоссе, опираясь на палку. На нем была бурка и мохнатая шапка, и, по мере того как он выходил из тумана, обозначились глубокие морщины-борозды на его обветренном, смуглом, седобородом лице.
Бабурия пояснил:
— Дядя Мамая, чабан из колхоза имени Орджоникидзе, спички просит. Сурик, дай!
Дверь приоткрылась, пропев свою песенку. Бабурия протянул старику коробок, машина тронулась, дядя Мамая посмотрел ей вслед, пропадая в тумане.
В селении Шихин сошел пассажир и помахал панамой, а Кира пересела на освободившееся место. Ух, какое блаженство — опуститься на мягкое сиденье!
Глинобитные домики с поросшими травой плоскими кровлями остались позади, и снова дорога.
Отары овец, табуны лошадей, табаки, кукуруза, хлопок и нескончаемые, в тающем тумане, просторы.
Дорога, дорога… Клонит в сон.
— Сурик! Человек «голосует»!
— Ох, Нико, горе, разве так обгоним Арсена?
— Пха… Арсен… да стой, говорят!
Тигранян затормозил с такой силой, что из сетки посыпались баклажаны.
Дверь запела, открылась, Бабурия подхватил старушонку с закутанным лицом — чадра не чадра, только темные глаза поблескивают.
Из глубокой корзинки выглянули краснобородые индюшата.
Тигранян спросил, вздохнув:
— Коровы нет? Лошади нет?
— Езжай, Сурик, поехали!
— Ехать, ехать! — требовал автобус.
…Акации, тополя, кукуруза, табак…
Отары, табуны, трава на плоских кровлях. Хлопок… Кукуруза.
— Сурик, Арсен! Жизнью клянусь!
«Драндулет» поравнялся с другим автобусом, таким же высоким, глазастым.
Водитель высунулся из кабины, показал кулак, сплюнул и улыбнулся. Еще с минуту виднелся автобус Арсена в заднем окошке «драндулета», потом пропал за поворотом.
Пассажиры ликовали: опять Тигранян обогнал Арсена! А ведь Арсен выехал из Тбилиси на двадцать минут раньше Тиграняна!
Ну и водитель! Ну и бригада!
— Ахх, да-ра-гие! Так ведь — Сурик! Так ведь драндулет, пха!
Дорога… дорога… Красный с золотой бахромкой, вымпелок лучшей на трассе бригады раскачивается над ветровым стеклом…
…После Иджевана начался крутой подъем, узкое шоссе завилось средь буйных, нечесаных зарослей — вверх, вниз, вправо, влево.
— Птицеферма, дарагие, кому по требованию!
Белые столбики вдоль кромки обрыва, от них рябит в глазах. Не надо глядеть на столбики, не надо глядеть в бездну. Лучше зажмуриться. Мы сейчас поднимемся выше облаков и достигнем вершины Семеновского перевала.
Там родничок бьет из каменных плит, испещренных именами путников. Там нет остановки, предусмотренной расписанием, но Нико и Сурен по молчаливому уговору всегда задерживают автобус хоть на пять минут, даже если немного выбились из графика.
Но это еще впереди. А пока — скверно.
В самолете ничего не было, а тут скверно — худо, нехорошо. Кира, шатаясь, встала со своего места, пытаясь схватиться за петлю, что болталась под потолком, но промахнулась и угодила прямо в объятия Нико.