Князь Меттерних. Человек и политик

Радость от встречи с мужем взбодрила Элеонору, в ее состоянии наступило кратковременное улучшение. Но тут же последовал резкий спад; только ценой крайнего напряжения она смогла подписать завещательный документ. Сидеть у ложа умирающей жены — не дело для Клеменса, а тем более если это в Париже.

Здесь его ожидал теплый прием со стороны нового короля, Карла X, и его ультрароялистского окружения. Их помыслы были заняты, в частности, тем, как избавиться от конституции, которую в свое время под давлением царя принял Людовик XVIII. В дни угасания Элеоноры он подолгу беседовал с королем и с премьер-министром Виллелем. С гордостью он сообщает в письме от 17 марта своему кайзеру о двухчасовом разговоре с Карлом X. «Король принял меня как старого друга, — не преминул заметить Меттерних. — Я находился в ужасном состоянии как человек, но в великолепнейшем как государственный деятель»[611]. Канцлеру был пожалован королем орден Святого Духа.

Элеоноры не стало 19 марта. «Ее конец был таков, как и ее жизнь, — меланхолически констатировал муж, — …если чью-то душу можно встретить на небе, так это, пожалуй, ее»[612]. Печаль Меттерниха была искренней, но недолгой. Страстных чувств по отношению к жене он никогда не испытывал, но она прочно вошла в его жизнь. Их связывали 30 лет супружества. Имея надежную и приятную семейную гавань, он вместе с тем пользовался практически полной свободой. Все это как нельзя лучше соответствовало его характеру и склонностям. Поскольку последние годы они большей частью жили врозь, он не ощутил какой-то невосполнимой потери.

Сразу же после похорон канцлер с головой ушел в политическую и, что почти то же самое, светскую жизнь Парижа. Через шесть дней после похорон он вместе с прежней пассией, княгиней Багратион, побывал на концерте знаменитой итальянской певицы Пасты. Он был желанным гостем при дворе и в самых изысканных салонах. В нем еще видели «кучера Европы», пусть не столь уверенно, как прежде, правившего каретой, но еще не отпустившего вожжи. Конечно, он не мог знать, что это был его последний визит во французскую столицу, но все же казалось, что Клеменс хочет насытиться Парижем впрок.

«Ход событий отвел мне особое место в европейском обществе, — пишет он матери из Парижа, — и я здесь это хорошо понял»[613]. Он не удержался от того, чтобы не похвалиться, что стал всего лишь третьим из всех иностранцев, приглашенным на королевский обед в интимном дружеском кругу[614]. Давно он не испытывал такого духовного комфорта, как в салонах, где его собеседниками были Бональд, Ривьер, Монморанси: «Мы анализируем достоинства общественных устройств, обсуждаем современную историю, и это мои единственные счастливые часы». Характерно его сближение с ведущим идеологом легитимизма, ультраконсерватором Л. де Бональдом. «Я очень часто вижусь с Бональдом. Он произвел на меня хорошее впечатление и он гораздо практичнее, чем я полагал»[615], — пишет Меттерних Доротее Ливен. Конечно, и по отношению к де Бональду он подчеркивает свое превосходство, но с удовольствием цитирует высказывание француза: «Глупцы — а они составляют большинство в обществе, — склонны отыскивать трудности в хорошем и удобство в дурном». По мнению австрийского канцлера, это как нельзя лучше подходит к поведению английского кабинета: «В Союзе (т. е. в Священном союзе. — П. Р.) все находят трудным, а в отношениях с либералами, напротив, легким»[616].