Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Возле низкого кирпичного здания автобазы стоял знакомый по сценарию «драндулет», высокий, как дилижанс прошлого века, глазастый, как филин, желтый автобус, готовый к отбытию.
Мусатов сказал Кире перед тем, как ей уехать: «Вы сразу не знакомьтесь с Нико. Вы к нему присмотритесь сперва. Понаблюдайте. Постарайтесь понять, что за человек».
У открытого багажника толпился народ; морщинистая сутулая старуха, вся в черном, как монахиня, в черной шали, спадающей почти до земли, проталкивалась вперед, пытаясь засунуть в багажник объемистый мягкий узел. Старуха что-то быстро говорила и колотила кулаком свой узел, будто это было упрямое животное.
Бритоголовый человек в кителе, с рукой, перевязанной марлевым бинтом, подошел к раскрытой двери автобуса и крикнул:
— Николай Эдишерович, ходь сюда!
Тогда выскочил кондуктор, звякнув мелочью в потертой кожаной сумке, и Кира сразу его узнала. Это был все тот же Нико Бабурия, который сначала предстал перед Кирой как бы порожденный мусатовским воображением, затем заснятый мусатовской камерой, а теперь живой, «всамделишный». И это показалось Кире таким же чудом, как если бы Мусатов, который находился за сотни километров от нее, вдруг очутился бы рядом.
— Ахх, да-ра-гие! — воскликнул Бабурия, всплеснув руками, кинулся к багажнику, быстро повернул чемодан, и упрямый узел исчез в недрах багажника.
Бабурия что-то говорил по-грузински, хмурясь и сверкая очами, но кругом смеялись, и громче всех — черная старуха.
В автобусе за рулем сидел Сурен Тигранян. Можно было видеть только его могучие, в красных веснушках, плечи да красный крепкий затылок и высокую каштановую шевелюру.
Было шумно, душно, тесно, на многих сиденьях лежали кепки, свертки, белел пухлый свежий лаваш на газете, алели спелые помидоры в кульке.
Молодая чета распеленала своего маленького и очень крикливого мальчика, он сучил ножками и таращил сизые глаза. У его отца над губой золотился пушок, у матери над ушами торчали косички; супруги о чем-то спорили, недовольные друг другом и озабоченные упрямым криком их беспокойного чада.
Мать, заметив, что Кира ищет место, сказала, чтоб она на их ящик села, ничего, он совершенно чистый, а свободных мест до Рустави не будет, а то и до Шихина.
В автобус торопливо поднимались пассажиры, машина заметно оседала. Последним влез Бабурия, помогая взобраться черной старухе.
Тигранян спросил, не оборачиваясь:
— Все?.
— Все, Сурик, все! — ответил Бабурия. — Поехали.
— Все? Я спрашиваю! — настаивал Тигранян.
— Я тебе говорю — все!
— Все! Все! — закричал автобус.
Тогда Тигранян не спеша обернулся, и Кира увидела его красное, синеглазое лицо.
— Значит, все?
В этот миг в дверь постучали кулаком.
— Это Роруа, открой! — закричал Бабурия.
— Ты сказал — все.
— Я говорю, Роруа из Рустави, начальник механического цеха, я говорю — открой!
В дверь всё колотили.
Она открылась наконец, с протяжным звуком, будто песенку пропела.
— Все?
— Жизнью клянусь! Езжай! — закричал Бабурия. Но дверь, пропев свою песенку, открылась снова. Теперь волновался весь автобус: «Ехать! Ехать!»
— Зачем ты открыл, сатана?! — закричал Бабурия.
— Дочка твоя, — ответил водитель.
Худые загорелые ручки поставили на верхнюю ступеньку, у самых ног Бабурии, корзинку, прикрытую виноградными листьями. Затем появился увядший бантик в курчавых волосах и наконец загорелая до черноты физиономия девочки. Увидев ее, Бабурия воскликнул:
— А, умница моя прибежала, красавица моя, Элико!
Девочка что-то объясняла отцу, показывая пальцами на корзинку, а на шутки отца только дергала острыми плечиками. Потом с треском захлопнула дверцу.
— Ай, поехали, Сурик! Счастливого нам, да-ра-гие, пути!
«Веселый, — подумала Кира, — суетливый, темпераментный, говорливый».
…Автобус катил по тенистым улочкам окраин.
Младенец кричал на руках юного отца, сучил ножками под пеленкой и упрямо вытаскивал тугие кулачки. Мать кусала спелый помидор, и красные с желтыми семенами струйки бежали по ее подбородку.
— Он голодный, жизнью клянусь, просто кушать хочет! — заволновался Бабурия, отрывая билеты до Арзни и пряча скомканные деньги.
— Почему не кормишь сына, мать?
Мать подняла на строгого Бабурию испуганные глаза и ответила:
— Я стесняюсь…
— Она, понимаешь, стесняется! — объявил Бабурия на весь автобус. — Прошу не смотреть сюда, да-ра-гие, мать, понимаешь, стесняется!