Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Я бы очень хотел, — сказал Мусатов, — чтоб ты наконец рассталась и со школой, и с ребятами, и с Казанью, избавилась бы от волнений и переехала бы к нам в Москву. Ты не находишь, что пора?
Нет, она этого не находила, хотя иные в Казани считают, что ей давно пора на пенсию.
— Я еще неплохо работаю и не хочу обременять вас с Ириной. Ты помолчи, пожалуйста, — забасила мать, — прекрасно знаю все, что ты хочешь сказать. Но держусь того, теперь уже, пожалуй, старомодного мнения, что поколения должны жить врозь елико возможно. Я люблю Ирину, но Ирина не ангел.
Помолчали.
Мусатов, глядел на рифленые крыши стандартных дач по ту сторону оврага. Неужели Света так и не придет? Ведь она отлично знает, что он должен приехать сегодня в Сойкино. Ведь договаривались.
Самое простое, конечно, было бы пойти сейчас к Колун и велеть Светке воротиться. Но он не станет этого делать. Ни за что! Он подождет еще немножко и уедет в город.
— Ирины ты не дождешься в Москве? — спросила мать.
— Нет, к сожалению.
Становилось сумрачно, и травы в овраге полегли от налетевшего ветра.
— Вы редко бываете в Казани, Витя, — сказала вдруг мать, — я все же очень стара.
Она тут же рассмеялась тихим баском.
— Ладно, ладно. Все мы — люди занятые Мне ничего втолковывать не надо. А ты, если разобраться, не такой уж скверный сын. Ну что ты смеешься, глупый?
— Ничего, мама. Я просто очень тебя люблю…
Он взглянул на часы. Еще ровно десять минут подождет и уедет. Паршивая девчонка. Ведь ему столько нужно было ей рассказать сегодня! Ну, ничего. Погоди…
…Дома было темно, пустынно, душно, тихо; только холодильник гудел да тикали столовые часы.
Он вышел на лестничную площадку, вынуть из почтового ящика газеты. Из-под газет выскользнуло письмо с отпечатанным мелким шрифтом адресом. И. В. Нильсен — подчеркнуто дважды; имени отправителя нет.
Мусатов повертел конверт в руках. От него исходил едва уловимый запах сырости и духов. От какой-то женщины, видимо, но у Ирины нет приятельниц, тем более московских, с которыми бы она переписывалась. У нее вообще нет приятельниц. Одни сотрудницы. Она не любит женского общества.
А мужского?
Впрочем — вздор, чепуха. Деловое письмо.
Как жаль, что ее нет сегодня! Было бы хорошо потолковать с ней про свои дела. И чтоб она слушала, не прерывая. И вместе с ним радовалась тому, что есть, и тревожилась за будущее. Потому что без тревоги ни к одной нельзя приступить работе, как бы ты ни был уверен в своей правоте.
Сколько бы он ей наговорил сегодня! Вот только стала бы она, действительно, слушать?
Он прошел в ее комнату, зажег свет, положил письмо на ее рабочий стол.
От сквозняка в надбитой вазе на туалете зашуршали прошлогодние листья и вдруг полетели на пол, рассыпавшись в прах.
К Ирининому возвращению здесь будут стоять самые крупные, пышные гладиолусы — розовые, белые и желтые. Она их любит. Надо договориться с Катюшей, Катюша купит цветы. Она все организует, Катя, если ее попросить. Она ведь ангел. Вот только почему-то злится всякий раз, когда заходит речь о Кире Андросовой.
Впервые со вчерашнего дня Мусатов вспомнил, с какими глазами сидела Кира на обсуждении.
Она устроилась на подоконнике, в дальнем углу, в сторонке. На ней было что-то очень свеженькое, не то белая блузка, не то белый воротник на платье. Когда началось обсуждение картины «В путь-дорогу», он совсем забыл о ней и лишь изредка оборачивался, чувствуя на себе пристальный ее взгляд; это немножко раздражало.
А потом пересел поближе к пепельнице, и ему пришло на мысль, что если бы он вдруг оглох, то, по выражению Кириного лица, по всему ее облику, легко мог бы догадаться — хвалят ли его или ругают.
«Это хорошо, что Андросова так заинтересована работой, — подумал Мусатов. — Втягивается. Что ж, может быть, когда-нибудь сама режиссером станет, а Куманек, даст бог, хорошим оператором».
Внезапно ему вспомнился ночной разговор с Марусей Сердечковой: ну и фантазерка эта Мария! Ну и выдумщица, болтунья, черт ее дери!
Но он почему-то стал тихо насвистывать песенку про Элико.
Вскоре он уже не думал ни о Куманьке, ни о Кире.
Он думал о Нико Бабурии.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Рано утром Кира направилась к маленькой круглой площади в центре Тбилиси, такой затененной остролистными деревцами, что вода в бассейне казалась почти черной и лишь поблескивала от лучей, скользящих сквозь ветки. Тени на асфальте были лиловые.