Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
— Не везет вам, товарищи, — «сибирячок»!
Был ли «сибирячок» за что-то благодарен директору Калимасову или же просто решил подшутить над операторами, которые вот уже третьи сутки сидели на простое, но он дул себе и дул, отгоняя зловредный дым далеко в сторону от поселка.
На четвертый день — то же самое. Хоть в Москву возвращайся! А на пятый, спозаранку, явился старый дед.
Утро выдалось пасмурное, ветер переменился, окошко в общежитии тускнело на глазах.
— Это что! — сказал дед. — Я вам сейчас, ребятушки, а-нор-ма-ли-ю покажу.
Лет деду было за семьдесят, но держался прямо, брился чисто, очков не носил.
— Черемных мы, — сказал дед, — самый что ни на есть старшой. Это, значит, дедушкой прихожуся и Бориске — лауреату, и Гришке — начальнику седьмого цеха. Садоводствуем по старости, и всё по белым цветикам. Больно белый цвет хорош! Она, пестрота, тоже, конечно, свою красоту имеет, а только беленькое оно всего лучше — облачко да голубка, молочко да булка, соль да сахар, снежок да ледок! — улыбался дед под своими седыми усами. — Пошли, покажу.
Жил он близехонько, дом окружал глухой забор, опутанный сверху колючей проволокой.
Дед отпер калитку, и операторы так и ахнули — белые флоксы, белые розы, львиный зев, табаки и, чуть ли не с самого деда, белые гладиолусы.
— Будто свадьба! — сказал Дима.
А Слава сразу заметил — копоть…
Она оседала на дедов сад, на белые его цветы крупной черной пылью, и казалось, что кто-то взял да и поперчил их.
— Коли снова налетит «сибирячок», дай ему господь силушки, так и повянет всё да пожухнет, — говорил дед.
На обратном пути Диме влетел в глаз уголек. Слава попытался вытащить его из красного, слезящегося Диминого глаза кончиком не слишком чистого носового платка; Дима чертыхался и отбрыкивался. Тогда Слава потащил его в поликлинику.
Там, перед кабинетом окулиста, уже скопилась очередь, и все прижимали платки к глазам. Дима попал к молодой врачихе, которая ловко и беспощадно вывернула Диме веко и вытащила соринку. Не успели они выйти на улицу, как соринка-уголек попала в глаз Славе. Это походило на издевательство. Снова в очередь становиться? На счастье, соринка ушла сама собой вместе со Славиными слезами.
Когда проходили мимо нового корпуса, где жила Воронова, то увидели, что окно ее распахнуто, тюлевая гардина вырвалась наружу и вьется на ветру.
— К вечеру черной будет, — сказал Слава не без злорадства.
Дым несся над поселком, люди жмурились, зажимали рты.
Раскачиваясь, как гусята, держась попарно, проходили детсадовские малыши, а руководительница загоняла их поскорей в кирпичный одноэтажный домик с палисадником: кто-то поспешно затворял окна, опускал марлевые шторы.
— С них, пожалуй, и начать следует! — решили Дима и Слава.
Вечером Воронова позвонила в общежитие.
— Я вам такой предоставлю материал, товарищи! — сказала она несколько, правда, смущенным тоном. — Вы ведь еще ничего не видели толком! В диспансер сходим, в те же ясли хваленые. Да попросту на квартиры рабочих наших…
Десять дней трудились Климович и Лобов, и вот теперь везли свой материал в Москву.
Материал фильмов «Дым» и «В путь-дорогу» обсуждали в один и тот же день.
В просмотровый зал, несмотря на летнюю пору экспедиций и отпусков, набилось немало народу, потому что любая работа Виктора Мусатова вызывала интерес, а о работе обоих молодых операторов с недавнего времени тоже стали поговаривать на фабрике.
Дима начал комментировать неозвученный материал, голос его звучал довольно твердо, даже несколько развязно.
Он напирал на красоту и благоустройство заводского поселка, объясняя собравшимся, что вот, мол, новые жилые корпуса, стадион, школа, сквер, дом культуры, — а Слава тихо сидел с самого края последнего ряда и только дивился красноречию своего напарника. По Димке получается, что тут идет безоговорочное восхищение Иваном Алексеевичем Калимасовым, и никакой пилюли не приуготовлено!
Вот и пилюля — кадр: крупным планом сняты четыре зловещих дымовых султана; труб еще не видно, дым стремительно летит, сразу даже не поймешь… что это? А потом медленно, из-под нижней рамки, возникают четыре трубы ТЭЦ, — ни дать ни взять четыре орудийных жерла, направленных прямо на поселок.
И сразу следом — закопченный дедов сад, а другой сад — детский, и очередь у глазного врача, и очередь у врача туберкулезного диспансера…
— Что и говорить, немало вреда приносит дым поселку, — вещал Дима Климович, и голос его в полутьме просмотрового зала звучал как-то буднично, спокойно, даже вяло, будто Дима читал скучный газетный текст, — немало от него страдают люди, растения и так далее! Но товарищ Калимасов все это вскоре ликвидирует. Вот он, товарищ Калимасов, директор завода, у себя в кабинете… завод, кстати, переходящее знамя держит… — Голос Димы снова стал звонче. — Завод строит дома для рабочих. Некоторые недавно переехали вот в эти благоустроенные квартиры. Но поглядите на этого маленького мальчика. Он готовит уроки, сидя у мутного, как болотная водица, окна. Сквозь такое стекло весь мир ему кажется унылым и мрачным, верно? Открытая форточка затянута марлей, но даже сквозь нее копоть проникает в комнату!