Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Качались на ветру гирлянды лампочек, Кирина прядка щекотала его подбородок; с озера потянуло свежестью, будто осенью запахло.
А в солнечной стране Элико лето только разгорается!
Поздно вечером Маруся Сердечкова постучалась и вошла к Мусатову в номер.
— Ты это брось, Кирилыч, — сказала Маруся, и глазки ее сверкнули по-кошачьи, — у нее и так уже было много горя-беды. Хватит.
— Ты о ком? — улыбнулся Мусатов. — О Варваре или О Кире?
— Брось, брось, — повторила Маруся.
— Я попросил бы, Мария, прекратить этот глупый и ни на чем не основанный разговор.
— Что ж, прекрасно, если так. Спокойной ночи, Кирилыч.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Дача, которую Глущенки, Мусатовы и Михеев снимали из года в год в Сойкине — почерневший от дождей сруб с большой верандой — стояла на самом краю оврага, полного ромашек. По ту сторону оврага в сосняке виднелись рифленые крыши стандартных дач. Одна из них принадлежала Кричевскому и Афрамеевой, но их самих не было в Сойкине, улетели в Крым. Дачу они уступили родственникам по фамилии Колун, с детьми Наташей и Гришей.
Гриша интересовался одними только шахматами. Наташа, года на два старше Светы, была так веснушчата, что в глазах рябило. Но рыжие ее волосы золотились на солнце. Наташа была тонка, носила брючки, коих у Светы еще не было, тайком покуривала и вообще очень импонировала Свете.
У мальчиков Наташа Колун пользовалась таким успехом, что Света поглядывала в зеркало — не завелись ли у нее веснушки?
Катерина Максимовна познакомилась с матерью и дочерью Колун в магазине, а потом сказала:
— Дочка большая нахалка, а мать, по-моему, попросту очень глупая женщина. Я не знаю, Светик, стоит ли тебе там бывать.
Света пришла в ярость. Да Катя ровно ничего не смыслит! Да это такие, люди! Да у них так интересно! И вообще папа в жизни еще не запрещал ей встречаться с кем бы то ни было.
— Пока ты была маленькая.
— Это не имеет значения! — кричала Света, отлично зная, что Катя кое в чем права…
— Ну что ж. На твою ответственность, — сказала Катерина Максимовна, как сказал бы Мусатов, — учти только, что вокруг таких больших артистов, как Афрамеева и Кричевский, очень часто вертится всякая мелюзга.
— Я тебя прошу не говорить так про Колун.
Света приняла уязвленный, полный достоинства вид. Однако ей самой было не слишком уютно у них на даче.
Внезапно и без видимых на то причин Света оказывалась в центре внимания, и именно тогда, когда она совсем было решала не ходить больше на дачу Колун.
Ее упрашивали почитать стихи Есенина или Симонова, а то и любимые отрывки.
— Тауант! Бесспойный тауант! — восклицала Марина Ивановна Колун, которой не давались согласные.
Света попадалась на удочку и снова являлась в надежде продекламировать или встретить Рудьку Кричевского.
Он все не ехал. А над Светой то подтрунивали, то ласкали ее. При ней рассказывали анекдоты, которые она плохо понимала, но смеялась громче всех и краснела, сама не зная почему. Потом вдруг из-за какого-то пустяка ее выставляли из комнаты, как маленькую. Из шушуканий она улавливала, что с именем Рудьки связывают другое — Вали, какой-то Бунчиковой. Ей хотелось верить, что и это «не имеет значения».
Как-то раз один из приятелей Наташи Колун принес старку; всем налили по рюмочке, и Свете налили, хотя она кричала, что пить ни за что не станет. Ее уламывали, упрашивали на все лады, а когда она наконец пригубила, с опаской морща нос, то поняла: ей налили не старки, а соку от компота.
Все хохотали, и Света хохотала — надо же понимать! Это же просто шутка, розыгрыш, ничего особенного!
Но поздно вечером, лежа в постели, она вспомнила, как кривилась и морщилась, прежде чем глотнуть компоту, и ей стало так обидно и горько, что решила: всё! Больше она никогда не пойдет к Наташке.
На другое утро, спозаранку, Света побежала на станцию, по Катиному поручению, за керосином.
Света стала в очередь в тот миг, когда электричка притормозила у высокой платформы. Из первого вагона вышел Рудька в светлом костюме и в черных очках, несмотря на пасмурную погоду.
Света так ему обрадовалась, что принялась кричать из очереди:
— Рудя! Рудя!
Он, не торопясь, сошел со ступенек перрона, оглядел сквозь свои темные очки Светины тапки, линялый сарафан, бутыль, заткнутую морковкой, вместо пробки…
— Что вы тут делаете? — спросил Рудька ледяным тоном, будто и сам не видел, что Света стоит в очереди за керосином.
— Так просто, — ответила Света, вдруг поняв весь ужас своего положения.