Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
В эти же дни Дима Климович и Слава Лобов возвращались из Каменогорска в Москву с полными кассетами.
Поразительно им не везло в первые дни в Каменогорске. Дима и Слава направились в поселок завода «Ильич» ранним ясным утром, и, когда среди бескрайней степи внезапно возникли четыре трубы ТЭЦ, корпуса и крыши, строительные краны и стрелы, Дима Климович воскликнул:
— Панорама!
А Лобов заметил:
— Дым-то… гляди… уходит!
И впрямь: четыре желто-серых дымных султана стремительно уносились в степь, в сторону от заводского поселка, и тянулись да самого горизонта.
Накануне прошел грозовой ливень. Улицы, скверы, садочки поселка стояли умытые, как для праздника, поблескивали на солнце лужи — извергаясь ясными брызгами под колесами машин; на бульваре, вокруг памятника Ильичу, пестрели какие-то цветы на клумбах, и в то утро нигде не отыскать было следов «дымного бедствия», о котором Мусатов поведал комсомольцам.
Слух о приезде киношников быстро разнесся по поселку, и уже к полудню в общежитие, где выгрузили ребята свои пожитки и камеры, позвонил директор Калимасов и попросил их зайти прямо в заводоуправление.
Он встретил операторов радушно, порасспросил о Мусатове.
— А вас что, ребятки, интересует?
— Быт, в основном, — ответил Лобов уклончиво.
— Быт? С превеликим! Сам все покажу. Вот только у меня техсовет в два, а потом — к вашим услугам. И что значит быт! Стадион, к примеру! Стадион — во! Загляденье! — воскликнул Калимасов с такой искренней хвастливостью, что Дима и Слава невольно заулыбались оба. — Затем новый жилой корпус на сорок квартир. Всего месяц, как заселили, рабочие, служащие… Ну-с… какие еще новшества? Ясли…
— Ясли ведь давно уже отстроены, — заметил Слава.
— Что верно, то верно! Давно! Мусатов снимал! Помню, — тут же согласился Калимасов и рассмеялся, лукаво поглядев на операторов, — вас, ребятки, не надуешь…
В тот же день вечером они побывали у начальника санэпидстанции Вороновой. В новой квартире, пахнущей олифой и мелом, в новом буфете за стеклом голубели новые чашки, а на окне белели еще ни разу не стиранные тюлевые гардины.
Воронова угощала операторов чаем с домашним вареньем, поглядывая на них исподлобья.
— Да, конечно, дым… Это большое бедствие… — говорила Воронова. — Вам, между прочим, не повезло, товарищи, восточный ветер, «сибирячок», как его у нас называют… целый день сегодня отгоняет дым в степь… и вы не можете судить пока о реальных размерах бедствия, то есть… я хочу сказать… конечно, когда дымоулавливатель будет наконец сконструирован и установлен…
Она помедлила.
— Эта идея фильма-письма, идея товарища Мусатова, очень остроумна… да! Но знаете… зачем обращаться непосредственно к Ивану Алексеевичу… к товарищу Калимасову… я думаю…
— Елена! — раздался мужской голос из соседней комнаты.
— Может быть, просто снять фильм о наших бедах, не упоминая… — продолжала Воронова, не отвечая на зов. — Ведь дымоулавливатель, как-никак, находится в стадии проектирования, и дирекция прилагает все усилия к тому…
— Елена, не юли! — звучал басовитый голос.
— …или как-нибудь сказать об Иване Алексеевиче, но так, чтоб не слишком обидно…
Воронова порозовела, замялась, ребята, оба, хранили сумрачное молчание. Почему она, действительно, юлит?
— Н-да… — протянул Лобов.
Дверь отворилась, появился плотный мужчина, несколько заспанный, в смятой пижаме.
— Простите за вид. Спал. В ночь вчера работать довелось. Воронов, — назвался он, — чайку, Лена, да покрепче.
Он пожал руку операторам и потер глаза.
— Так вот какое дело, — сказал Воронов, скосив на жену чуть насмешливый взгляд. — Вы, хлопцы, даму не слушайтесь, меня слушайтесь. Это преступление с дымом, форменное. Поняли? И партбюро, вас будет поддерживать. А тебе, Лена, совестно бы. Сама ведь воевала. Сама кашу заварила.
Она молчала, теребя бахромку скатерти, а Воронов говорил, что чем резче будет стоять вопрос в кинофельетоне, тем лучше…
— Калимасова щадить совершенно нечего. И фабком тоже. Вам придется сквозь кое-какие рогатки продраться, хлопцы, — сказал Воронов и повторил: — А партбюро вас поддержит. Поможет. И Калимасов, при всех его качествах, любит пыль в глаза пускать и в переносном смысле, и в прямом! — рассмеялся Воронов, довольный своей шуткой. — Вот увидите, когда ветер переменится…
— Да, ты прав, Николай, — сказала вдруг Воронова.
Но на другой день, когда операторы снова ее увидели, она воскликнула не то огорченно, не то радостно: