Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Шолохов не щадит даже свою любимую героиню, Аксинью, проводя ее через сложнейшие личные переживания самого крайнего толка, не боясь «уронить» ее проявлением простого и очевидного физиологического желания, о чем стыдливо умалчивала практически вся предшествующая русская литература. (По крайней мере, облекала это в сложные одежды культурных объяснений или переводя это в разряд «особого» типа литературы, как, к примеру, у А. Толстого).

Его Григорий пускается во все «тяжкие» в период Вешенского восстания, за что и получает от Натальи справедливое обвинение – «кобель». Все видит, все понимает писатель. И – главное – не боится все это описать.

И чудо происходит. Ничто не может уронить или зачернить то истинное, противоречивое, требующее неизбежного драматизма в своем описании, жизненное чувство любви между героями. Шолохов видит своего человека в такой сложности и многообразии его любовного чувства, что оно предстает перед нами в виде невероятно обремененного разными обстоятельствами, частными эмоциями, бытовыми обстоятельствами, историческими трагедиями – явления настоящей л ю б в и, встающей вровень с лучшими образцами мировой литературы.

Поэтому у Шолохова не просто «крестьянский эрос» заменяет собой эрос «дворянский», но Шолохов обозначил грандиозный сдвиг, произошедший в изображении человека в русской литературе. Это, если хотите, даже более сложное по составу чувство, чем у героев предшествующей литературы, оно носит более универсальный характер, более материальный, включающий человека в состав новой цивилизационной эпохи. Именно поэтому он должен был произвести расчет с героями типа Евгения Листницкого и на той территории, которую они, эти персонажи, считали безусловно своей, только им и принадлежащей.

Расчет с прежней культурой и ее героем был произведен. Невидимая – для прежней культуры – эмоциональная жизнь колоссальной массы людей в своем наиболее индивидуализированном феномене личного любовного чувства обрела у Шолохова и голос, и плоть, и оказалась одновременно на громадной высоте подъема человеческого духа. Свою задачу выполнили классики XIX века, это же сделал и М. А. Шолохов, но веком спустя. Они вместе сформировали психотип русского человека, определили эстетическую меру изображения самых тонких переживаний и размышлений героев русской литературы, в том числе в великой и таинственной области л ю б в и.